Бернард Корнуэлл 
Повелитель войн

Саксонские хроники – 13

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66868468
«Повелитель войн»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2021
ISBN 978-5-389-20497-3
Аннотация

Великий британский полководец Утред достиг преклонных лет и мечтает о мирных днях в родовом гнезде, своем любимом Беббанбурге. Однако у неумолимой судьбы другие планы…
Много лет назад, выиграв решающую битву, Утред возвел Этельстана, внука Альфреда Великого, на трон Уэссекса. Молодой король дал своему другу и наставнику лорду Утреду клятву никогда не сражаться с ним и не вторгаться в его родную Нортумбрию. И вот эта клятва нарушена. Враги Этельстана, желающие прибрать к рукам саксонские королевства, обращаются за поддержкой к Утреду. Неужели лорд встанет под их знамена? Исполнится ли мечта Альфреда Великого об объединении всех англоязычных народов под властью одного монарха?
Тринадцатый роман из цикла «Саксонские хроники». Впервые на русском!

Бернард Корнуэлл
Повелитель войн

«Повелитель войн» посвящается Александру Дреймону 

Bernard Cornwell
WAR LORD

Copyright © Bernard Cornwell, 2020
All rights reserved

© А. Л. Яковлев, перевод, 2021
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.
Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Я принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий» для эпох ближайших или включающих время правления Альфреда – 871–899 годам н. э. Но даже это решение не гарантирует от ошибок. Название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсиге», и «Хаэглингейгге». Сам я тоже был не слишком последователен, используя современную форму «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд», тем самым избегая намека на то, что границы древнего королевства могли совпадать с границами современного графства.
Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:
Беббанбург  – Бамбург, Нортумберленд
Бринстэп  – Бримстейдж, Чешир
Бургем  – Имонт-Бридж, Камбрия
Вилтунскир  – Уилтшир
Вир  – река Уайр
Вирхелум  – Уиррел, Чешир
Глимрекр  – Лимерик, Ирландия
Дакор  – Дэкр, Камбрия
Дингесмер  – Уоллеси-Пул, Чешир
Дунхолм  – Дарэм, графство Дарэм
Дун-Эйдин  – Эдинбург, Шотландия
Йорвик  – Скандинавское название Йорка
Кайр-Лигвалид  – Карлайл, Камбрия
Лаутер  – река Лоутер
Легесестерскир  – Чешир
Линдисфарена  – Линдисфарн, Нортумберленд
Линдкольн  – Линкольн, Линкольншир
Лунден  – Лондон
Мамесестер  – Манчестер
Мён  – остров Мэн
Мэрс  – Мерси
Оркнейяр  – Оркнейские острова
Острова Фарнеа –  Фарнские острова, Нортумберленд
Раммесбери  – Рамсбери, Уилтшир
Риббель  – река Риббл
Сестер  – Честер, Чешир
Скиптон  – Скиптон, Йоркшир
Снотенгэхем  – Ноттингем, Ноттингемшир
Снэланд  – Исландия
Страт-Клота  – Стратклайд
Судрейяр  – Гебридские острова
Суморсэта  – Сомерсет
Темез  – река Темза
Теса  – река Тис
Тинан  – река Тайн
Туэд  – река Туид
Фойрт  – река Форт
Хеабург  – Уайтли-Касл, Камбрия
Хеден  – река Иден
Эмотум  – река Имонт
Эофервик  – Йорк, Йоркшир

Часть первая
Нарушенная клятва

Глава 1

В кольчужном доспехе летом очень жарко, даже если покрыть его белой льняной тканью. Железо тяжелое и жжет немилосердно, да и кожаная поддевка добавляет неудобств. Солнце с самого утра дышало огнем как кузнечный горн. Конь, которому досаждали мухи, беспокоился. Ни единому дуновению ветерка не удавалось перебраться через угнетенные полуденным солнцем горы. Алдвин, слуга, держал мое копье и щит с нарисованной на нем волчьей головой Беббанбурга. Рукоять меча раскалилась так, что больно было прикасаться. Шлем с серебряным гребнем, подбитый кожей, в бою закрывал всю голову, его нащечники, зашнурованные поверх рта, оставляли видимыми только глаза в обрамлении боевой стали. Противник не разглядит шрамов от проведенной в боях жизни, зато увидит волчью голову, золотую цепь на моей шее и тяжелые золотые браслеты на руках, завоеванные в сражениях. Сейчас шлем болтался на луке седла.
Врагов у меня полно. Я хорошо известен, а самые храбрые либо самые глупые мечтают меня убить, чтобы прославить свое имя. Вот почему я привел к холму восемьдесят три дружинника – чтобы убить меня, противнику придется одолеть также и их. Мы – воины Беббанбурга, свирепая волчья стая с севера. Восемьдесят четвертым был поп.
Священник, сидевший на одном из моих скакунов, не носил кольчуги и не имел оружия. Узкое, чисто выбритое лицо, острые глаза. Он был вдвое моложе меня, но седина уже проступила на висках. Облачен в длинную черную рясу, на шее – золотой крест.
– Тебе в твоем наряде не жарко? – спросил я.
– Неуютно, – подтвердил он. Сказано было на датском, его родном языке, на котором я разговаривал в детстве.
– Ну почему я всегда воюю не на той стороне? – пробормотал я.
На это священник улыбнулся:
– Лорд Утред, никому не уйти от судьбы. Тебе суждено потрудиться ради Господа, желаешь ты того или нет.
Я прикусил язык, с которого готов был сорваться язвительный ответ, и продолжил разглядывать широкую безлесную равнину, где солнце отражалось от белесых скал и серебрилась маленькая речка. Высоко на восточном склоне щипали траву овцы. Пастух заметил нас и попытался угнать стадо на юг, подальше, но оба его пса страдали от жары, усталости и жажды и скорее распугали овец, чем сбили их в отару. Крестьянин зря боялся.
В самой глубине долины когда-то пролегал римский тракт, теперь превратившийся в тропу из утоптанного грунта с наполовину утонувшими в земле и заросшими камнями. Прямая, как бросок копья, дорога следовала руслу, а потом сворачивала на запад. Сворачивала именно там, под горой, где ждали мы. Сокол кружил над поворотом, подставив неподвижные крылья потокам нагретого воздуха. Далекий южный горизонт расплывался в мареве.
И вот из этого марева появился один из моих разведчиков. Он мчался во весь опор, и это могло означать только одно: враг на подходе.
Я отвел своих людей и священника немного назад, за склон, – так, чтобы нас не было видно. В нетерпении я выдвинул Вздох Змея из ножен на ширину ладони и вогнал обратно. Алдвин предложил взять щит, но я покачал головой:
– Пусть появятся.
Отдав ему шлем, я спешился и отправился с Финаном и сыном к гребню, где мы залегли, глядя на юг.
– Как-то все не так, – буркнул я.
– Это судьба, – отозвался Финан. – А судьба – сука.
Мы лежали в высокой траве, глядя на клубы пыли, поднимающиеся из-под копыт скакуна разведчика.
– Ему бы следовало ехать по обочине, – пробормотал Финан. – Там пыли нет.
Разведчик, в котором я теперь узнал Осви, свернул с дороги и начал длинный подъем по склону к тому месту, где залегли мы.
– Ты уверен насчет дракона? – спросил я.
– Такую зверюгу не пропустишь, – ответил Финан. – Чудище пришло с севера, так что это он.
– А звезда падала с севера на юг, – добавил мой сын, сунув руку под кольчугу, чтобы коснуться креста. Утред – христианин.
Пыль в долине осела. Враг приближался, вот только я не ведал, кто этот враг. Знал лишь, что сегодня мне предстоит сразиться с королем, идущим с юга. И все это казалось каким-то неправильным, так как звезда и дракон предрекали, что зло придет с севера.
Все жаждут знамений. Даже христиане ищут знаки в окружающем мире. Мы вглядываемся в полет птиц, опасаемся падения ветки, всматриваемся в рисунок, оставленный ветром на воде, затаиваем дыхание при крике лисицы и сжимаем амулеты, стоит лопнуть струне на арфе. Но знамения тяжело истолковать, если только боги не хотят изложить свою волю прямо. И вот три ночи назад боги отправили в Беббанбург предельно ясное послание.
Зло обязано было прийти с севера.

* * *

По ночному небу над Беббанбургом пролетел дракон. Я сам пропустил это зрелище, зато Финан видел, а я ему доверяю. Зверь был огромный, сказал он, со шкурой словно из чеканного серебра, с горящими как угли глазами и с крыльями, достаточно широкими, чтобы закрыть звезды. При каждом взмахе этих громадных крыльев море бурлило, как при порыве шквалистого ветра в тихую погоду. Чудище повернуло морду в сторону Беббанбурга, и Финан подумал было, что пламя вот-вот охватит всю крепость, но раскинутые крылья еще раз медленно поднялись и опустились, море внизу взволновалось, и дракон полетел на юг.
– А прошлой ночью упала звезда, – сообщил отец Кутберт. – Мехраса ее видела.
Отец Кутберт, беббанбургский священник, был слеп и женат на Мехрасе – диковинной смуглой девице, которую мы спасли от работорговца в Лундене много лет назад. Девицей я называл ее по привычке, потому как она, ясное дело, была теперь уже средних лет. Все мы стареем.
– Звезда падала с севера на юг, – настаивал отец Кутберт.
– И дракон появился с севера, – добавил Финан.
Я промолчал. Бенедетта прильнула к моему плечу. Она тоже ничего не сказала, но ее рука крепче сжала мою.
– Чудеса и знамения, – проговорил отец Кутберт. – Что-то ужасное грядет. – Он перекрестился.
Наступал летний вечер. Мы сидели на улице. Ласточки порхали под карнизами, а внизу, под восточными стенами, беспрестанно накатывались на берег длинные волны. Волны задают нам ритм: бесконечный звук, сопровождающий подъемы и падения. Я родился под этот звук и скоро, должно быть, умру под него. Я коснулся молота-талисмана и взмолился о смерти под шум беббанбургских волн и крики чаек.
– Что-то ужасное, – повторил отец Кутберт. – И придет оно с севера.
А может, дракон и падающая звезда предвещают мою смерть? Я снова коснулся молота. Я до сих пор мог скакать на коне, держать щит и махать мечом, но боль в суставах к концу дня напоминала о старости.
– Самое скверное в смерти, – нарушил я тишину, – это невозможность узнать, что случится дальше.
Некоторое время все молчали, потом Бенедетта снова сжала мою руку.
– Глупец ты, – сказала она нежно.
– И всегда им был, – вставил Финан.
– Возможно, из Валгаллы ты увидишь, что произойдет дальше? – предположил отец Кутберт. Христианскому священнику не полагалось верить в Валгаллу, но он давно привык угождать мне. Поп улыбнулся. – А может, ты примкнешь к лону римской церкви? – В его тоне угадывалось лукавство. – Уверяю тебя, с небес очень хорошо видно землю!
– Во время всех твоих попыток меня обратить ты ни разу не обмолвился, что в раю есть эль, – огрызнулся я.
– Неужто я забыл про это упомянуть? – Кутберт все еще улыбался.
– В раю найдется вино, – заметила Бенедетта. – Доброе вино из Италии.
Все умолкли. Вино нам не слишком-то нравилось.
– Слышал я, что король Хивел поехал в Италию, – пробормотал сын. – Или только подумывает?
– В Рим? – осведомился Финан.
– Так говорят.
– Мне бы хотелось побывать в Риме, – с грустью промолвил отец Кутберт.
– Ничего в Риме нет, – бросила презрительно Бенедетта. – Развалины да крысы.
– И его святейшество, – мягко напомнил Кутберт.
Снова все помолчали. Хивел, который был мне по душе, являлся королем Диведа, и если он собрался ехать в Рим, то между валлийцами и саксами в Мерсии будет мир, отсюда беды ждать не стоит. Но дракон пожаловал не с юга и не с запада, а с севера.
– Скотты, – высказал я предположение.
– Они по горло заняты дракой с норманнами, – бросил Финан.
– И набегами на Камбрию, – с горечью добавил мой сын.
– Да и Константин уже стар, – напомнил отец Кутберт.
– Мы все старые.
– И Константин предпочитает строить монастыри, нежели вести войну, – продолжил священник.
У меня это вызвало сомнение. Константин – король Шотландии. Мне доставляли удовольствие встречи с ним – это был мудрый и выдержанный человек, но доверия я к нему не питал. Ни один нортумбриец не поверит скотту, а скотт не станет полагаться на нортумбрийца.
– Никогда они не кончатся, – уныло проворчал я.
– Что? – спросила Бенедетта.
– Войны. Беды.
– Будь мы все христианами… – заикнулся было Кутберт.
– Ха! – отрезал я.
– Но дракон и звезда не лгут, – продолжил поп. – Беда придет с севера. Пророк так и сказал в Писании: «Quia malum ego adduco ab aquilone et contritionem magnam» .
Он помедлил в надежде, что кто-то из нас попросит перевести.
– «Я приведу от севера бедствие, – огорчила его Бенедетта, – и великую гибель».
– «Великую гибель!» – зловеще повторил отец Кутберт. – Зло придет с севера! Так написано!
И на следующее утро зло пришло.
С юга.

* * *

Корабль появился с юга. Ветра почти не чувствовалось, море было спокойным, низкие волны бессильно разбивались о длинный беббанбургский пляж. Приближающееся судно с крестом на штевне оставляло после себя рябь, игравшую золотом в свете утреннего солнца. Оно шло на веслах, лопасти поднимались и опускались в неспешном, усталом ритме.
– Бедолаги, видно, всю ночь гребли, – предположил Берг. Он командовал утренней стражей на стенах Беббанбурга.
– Сорок весел, – прикинул я скорее с целью поддержать разговор, чем сообщить Бергу вполне очевидный факт.
– И идет сюда.
– Вот только откуда?
Берг пожал плечами.
– Что сегодня будет? – спросил он.
Пришел мой черед пожимать плечами. То же, что и всегда. Будут ставить на огонь котлы, чтобы прокипятить грязное белье, к северу от крепости в больших чанах примутся вываривать соль, воины станут упражняться во владении щитом, мечом и копьем, лошадей поведут на выгул, будут коптить рыбу, доставать воду из глубоких колодцев и варить эль в кухнях.
– Я предпринимать ничего не собираюсь, а вот ты возьмешь двух человек и напомнишь Олафу Эйнерсону, что он задолжал мне с уплатой подати. Много задолжал.
– Господин, у него жена больна.
– Он это прошлой зимой говорил.
– И половину его стада угнали шотландцы.
– Скорее он продал скотину, – процедил я. – Никто другой не жаловался на набеги скоттов этой весной.
Олаф Эйнарсон унаследовал держание от своего отца, который всегда платил аренду в срок овчинами или серебром. Олаф-сын, был крепким и смышленым малым. Его амбиции, очевидно, не ограничиваются выпасом скота на горных пустошах.
– Я тут прикинул и решил: возьми пятнадцать воинов и вышиби дурь из этого ублюдка. Не доверяю я ему.
Корабль подошел достаточно близко, чтобы я мог разглядеть трех человек, сидящих перед кормовой площадкой. Один из них был священником – по крайней мере, одет в длинную черную рясу. Именно он встал и помахал, повернувшись к нашим стенам. Я на приветствие не ответил.
– Кто бы они ни были, приведи их в главный дом, – приказал я Бергу. – Пусть посмотрят, как я пью эль. И подожди вправлять мозги Олафу.
– Подождать, господин?
– Давай сначала послушаем, что за новости нам привезли. – Я кивнул в сторону корабля, поворачивающего к узкому входу в беббанбургскую гавань. Насколько было видно, груза на судне нет, а гребцы выглядели измотанными. Похоже, корабль доставил срочные вести.
– Он от Этельстана, – предположил я.
– От Этельстана? – переспросил Берг.
– Корабль ведь не нортумбрийский, так? – У нортумбрийских кораблей острые штевни, тогда как южные корабелы предпочитали широкий нос. К тому же на судне крест, а это на нортумбрийских кораблях редкость. – Да и кто еще станет использовать попов в качестве гонцов?
– Этельстан.
Понаблюдав, как корабль входит в канал порта, я свел Берга со стены:
– Позаботься о гребцах. Пошли им еды и эля, а треклятого попа веди ко мне.
Я поднялся в дом. Там двое слуг отчаянно воевали с паутиной, орудуя двумя длинными ивовыми метлами с пучком перьев на конце. Бенедетта следила за тем, чтобы из крепости изгнали всех пауков до единого.
– У нас гости, – сообщил я ей. – Так что войну с пауками придется отложить.
– Это не война, – возразила женщина. – Я люблю пауков. Только не у себя дома. А что за гости?
– Думаю, посланцы от Этельстана.
– В таком случае мы должны принять их соответствующим образом! – Она хлопнула в ладоши и распорядилась установить скамьи. – И установите трон на помосте, – последовал ее приказ.
– Это не трон, – сказал я. – Просто чудная скамья.
– Уфф! – Этот звук Бенедетта издавала в тех случаях, когда досадовала на меня. Я усмехнулся, и это только сильнее распалило ее. – Это трон, – отрезала она. – А ты – король Беббанбурга.
– Владетель, – поправил ее я.
– Ты не в меньшей степени король, чем эта дубина Гутфрит, – женщина сделала знак, отгоняющий нечисть, – или Овейн, или кто там еще.
Это был старый спор, и я не стал его продолжать.
– Пусть девушки принесут эль, – приказал я. – И еды какой-нибудь. Желательно не тухлой.
– А ты облачишься в черное одеяние. Я дам.
Бенедетта была родом из Италии. Еще девочкой работорговцы похитили ее из дома, а потом ее продали. Она успела побывать невольницей в разных странах христианского мира, пока не оказалась в Уэссексе. Я освободил ее, и теперь она стала хозяйкой Беббанбурга, хотя и не моей женой. «Бабушка, – частенько говорила мне Бенедетта, неизменно осеняя себя при этом крестом, – запрещала мне выходить замуж. Утверждала, что это навлечет на меня проклятие! Мне по жизни хватило зла. Теперь я счастлива, и чего ради мне навлекать на себя проклятие бабушки? Она никогда не ошибалась!»
Я нехотя дал ей напялить на меня дорогое черное одеяние, но отказался надеть покрытый бронзой венец, принадлежавший моему отцу. Затем уселся на скамью и стал ожидать прихода священника. Бенедетта пристроилась рядом.
С солнечного света под пыльные своды большого беббанбургского дома вступил мой старый друг. Это был отец Ода, ныне епископ Раммесберийский, высокий и представительный в длинной черной сутане с каймой из темно-красной материи. Сопровождавшие его два западносаксонских воина покорно отдали моему слуге мечи и проследовали за Одой.
– Любой бы решил, – произнес епископ, подойдя ближе, – что видит перед собой короля!
– Так и есть, – подхватила Бенедетта.
– А тебя любой бы принял за епископа, – сказал я.
Он улыбнулся:
– Милостью Божьей, лорд Утред, я и есть епископ.
– Милостью Этельстана, – уточнил я, потом встал и поприветствовал гостя, обняв его. – Тебя стоит поздравить?
– Если хочешь. Сдается, я первый дан, ставший епископом в Инглаланде.
– Так это теперь называется?
– Это куда проще, чем представляться первым епископом-датчанином в Уэссексе, Мерсии и Восточной Англии. – Он отвесил поклон Бенедетте. – Госпожа, рад снова видеть тебя.
– И я рада встрече, милорд епископ. – Итальянка слегка поклонилась.
– Ого! Так молва ошибается! Изящные манеры живы в Беббанбурге! – Он широко улыбнулся мне, довольный своей остротой, и я улыбнулся в ответ.
Ода, епископ Раммесберийский! Единственным достойным удивления фактом являлось то, что Ода был даном, сыном языческих переселенцев, вторгшихся в Восточную Англию в войске Уббы, которого я убил. И вот теперь дан и сын язычников-родителей стал епископом в саксонском Инглаланде! Это возвышение было заслуженным. Ода человек ловкий, умный и, насколько я мог судить, на редкость порядочный.
Возникла небольшая заминка, так как Финан, видевший прибытие Оды, пришел поприветствовать его. Ода был с нами во время обороны лунденских ворот Крепелгейт – схватки, обеспечившей Этельстану трон. Я не был христианином и не любил христианство, но трудно питать неприязнь к человеку, который бок о бок с тобой сражался в жестоком бою.
– О, вино! – воскликнул Ода при виде слуги, после чего обратился к Бенедетте: – Без сомнения, благословленное итальянским солнцем?
– Оно больше похоже на мочу франкских поселян, – буркнул я.
– Госпожа, его обаяние просто неистощимо, не так ли? – отозвался Ода, усаживаясь. Потом он посмотрел на меня и коснулся тяжелого золотого креста на груди. – Лорд Утред, я принес вести. – Голос его сделался серьезным.
– Так я и думал.
– Которые тебе не понравятся. – Ода смотрел на меня.
– Которые мне не понравятся, – повторил я, ожидая продолжения.
– Король Этельстан в Нортумбрии, – спокойно сообщил епископ, по-прежнему глядя мне в глаза. – Он вошел в Эофервик три дня назад. – Ода помедлил, как если бы ожидал взрыва возмущения с моей стороны, но я молчал. – Король Гутфрит неправильно истолковал наше появление и сбежал.
– Неправильно истолковал, значит, – протянул я.
– Вот именно.
– И дал деру от тебя и Этельстана. Прям вот от вас двоих?
– Нет, конечно, – ответил Ода все тем же спокойным тоном. – Нас сопровождали две с лишним тысячи воинов.
Навоевавшись по горло, я хотел жить в Беббанбурге, слушать, как длинные волны разбиваются о берег и как ветер вздыхает над крышей дома. Я понимал, что мне остались считаные годы, но боги милостивы. Мой сын – взрослый мужчина и унаследует обширные владения, я до сих пор могу скакать на коне и охотиться, и у меня есть Бенедетта. Темперамент у нее как у перегревшейся на солнышке куницы, это верно, но она преданная и нежная и блеском своим озаряет хмурое беббанбургское небо, и я ее люблю.
– Две тысячи воинов, – ровным голосом повторил я. – И теперь ему понадобился я?
– Это верно, лорд. Ему нужна твоя помощь.
– Он что, сам вторжение организовать не может? – Во мне пробуждалась злость.
– Это не вторжение, – хладнокровно возразил Ода. – Просто официальный визит. Обмен любезностями между королями.
Дан мог называть это событие как угодно, оно все равно оставалось вторжением.
И я разозлился.

* * *

Я бесился, потому что Этельстан поклялся, что никогда не вторгнется в Нортумбрию, пока я жив. И вот он в Эофервике с армией, а я по его просьбе прячусь с восьмьюдесятью тремя воинами за гребнем холма к югу от Беббанбурга. Меня подмывало отказать Оде, посоветовать ему уплыть на своем чертовом корабле обратно в Эофервик и плюнуть Этельстану в лицо. Я чувствовал себя обманутым. Я обеспечил Этельстану трон, но буквально с самого дня битвы под Крепелгейтом он делал вид, что не замечает меня. Я этому только радовался. Я нортумбриец, живу вдали от владений Этельстана, и все, чего я хочу, – это чтобы меня оставили в покое. Но в глубине души я понимал, что покоя не будет. Во время моего появления на свет саксонская Британия разделялась на четыре страны: Уэссекс, Мерсию, Восточную Англию и мою родную Нортумбрию. Король Альфред, дед Этельстана, мечтал объединить их все в страну под названием Инглаланд, и эта мечта близилась к воплощению. Этельстан правил Уэссексом, Мерсией и Восточной Англией, оставалась только Нортумбрия. Этельстан дал мне клятву, что не покусится на нее, пока я жив. И вот теперь он вошел во главе армии в мою страну и воззвал ко мне о помощи. В очередной раз. В глубине души я понимал, что Нортумбрия обречена – либо Этельстан получит ее, либо Константин присоединит к своим землям. И пусть уж лучше это будут люди одного со мной языка, саксонского, который мы называем энглийским. Вот поэтому я и повел за собой из Беббанбурга восемьдесят три воина, чтобы устроить засаду на короля Гутфрита Нортумбрийского, бежавшего от вторжения Этельстана. Солнце стояло высоко и припекало, день выдался тихий.
Осви, прискакавший на взмыленной лошади, принес весть о приближении Гутфрита.
– Скоро, господин! – сообщил он.
– Сколько их?
– Сто четырнадцать. Часть – пленники.
– Пленники? – резко переспросил епископ Ода, настоявший на том, чтобы поехать с нами. – Нам нужен только один.
– Господин, с ними женщины, – продолжил доклад Осви. – Их гонят, как овец.
– Женщины пешие? – спросил я.
– Кое-кто из мужчин тоже. И куча лошадей хромает. Быстро гнали! – Разведчик принял от Рорика кожаную флягу, прополоскал элем рот, сплюнул на траву и сделал большой глоток. – Похоже, всю ночь шли.
– Очень может быть, – пробормотал я, – раз так скоро сюда добрались.
– Теперь они измотаны, – с довольным видом заявил Осви.
Епископ Ода доставил мне вести из Эофервика, и его корабль проделал этот путь за два дня, вопреки неровному ветру, но те, кто приближался сейчас по длинному прямому тракту, покинули город верхом. По моим прикидкам, на путешествие из Эофервика в Беббанбург требовалась неделя, хотя не спорю, это из расчета неспешной езды с ночевками в усадьбах друзей. Однажды я одолел эту дорогу за четыре дня, но никогда в такую жару ранним летом. Люди сбежали из Эофервика и скакали быстро, но гребцы епископа Оды намного опередили их, и теперь усталые лошади несли беглецов к нашей засаде.
– Это не засада, – возразил епископ Ода, когда я употребил это слово. – Мы здесь только для того, чтобы убедить короля Гутфрита вернуться в Эофервик. Также король Этельстан требует твоего присутствия там.
– Моего? – буркнул я.
– Именно. И еще хочет, чтобы ты освободил пленника, которого удерживает Гутфрит.
– Пленников, – поправил я.
– Ну да, – пренебрежительно отозвался Ода. – Но Гутфрит обязан вернуться в Эофервик. Его просто нужно убедить, что король Этельстан пришел с миром.
– При этом захватив с собой две тысячи человек? Все в доспехах и при оружии?
– Король Этельстан предпочитает путешествовать с размахом, – высокомерно заявил епископ.
Этельстан мог описывать свой визит в Эофервик как угодно, но в городе не обошлось без столкновений, потому что, по правде говоря, это было завоевание – молниеносное вторжение. И при всей злости на Этельстана, мне оставалось лишь восхищаться его успехом. Ода рассказал, как король пересек с войском в две тысячи воинов границу Мерсии, затем стремительно повел армию на север, не потеряв по пути ни единого человека или лошади уставшими или больными. Саксы проскакали по дороге и добрались до Эофервика, когда их присутствие в Нортумбрии еще считалось неподтвержденным слухом. Южные ворота города открыли воины из Уэссекса, просочившиеся в Эофервик под видом купцов, и армия Этельстана наводнила улицы.
– На мосту произошло нечто вроде боя, – рассказал мне Ода, – но милостью Божьей язычники были разбиты, уцелевшие обратились в бегство.
Вел этих беглецов Гутфрит. Этельстан отправил епископа Оду с поручением, чтобы я перекрыл дороги на север и не дал Гутфриту уйти в Шотландию. Вот почему я торчал на склоне горы под палящим солнцем. Мой сын, Финан и я лежали, распростершись за гребнем, и глядели на юг, а епископ Ода присел на корточки позади нас.
– А зачем нам мешать Гутфриту удрать в Шотландию? – с недовольством уточнил я у него.
Ода вздохнул, словно удивляясь моей глупости.
– Затем, что это даст Константину повод вторгнуться в Нортумбрию, – объяснил епископ. – Он попросту провозгласит, что восстанавливает законного короля на троне.
– Константин – христианин, – напомнил я. – Чего ради ему вступаться за монарха-язычника?
Ода снова вздохнул, не сводя глаз с теряющейся в мареве дороги.
– Король Константин собственных дочерей принесет в жертву Ваалу, лишь бы расширить границы своего государства.
– А кто такой Ваал? – поинтересовался Финан.
– Языческий бог, – высокомерно пояснил Ода. – И как думаешь, долго ли Константин станет терпеть Гутфрита? Он вернет его на трон, женит на своей дочери, потом тихонько придушит, и скотты приберут Нортумбрию к рукам. Вот почему Гутфрит не должен добраться до Шотландии.
– Идут! – воскликнул Финан.
Вдали на дороге появилась группа всадников. Я видел только расплывающиеся в мареве очертания людей и лошадей.
– Они и впрямь с ног валятся, – добавил Финан.
– Гутфрит нам нужен живым, – предупредил меня Ода. – И в Эофервике.
– Это ты уже говорил, – буркнул я. – Только я до сих пор не понимаю, чего ради.
– Потому что король Этельстан так велел, вот почему.
– Гутфрит – кусок тухлого дерьма, – настаивал я. – Убить его, и дело с концом.
– Король Этельстан требует, чтобы ты сохранил ему жизнь. Пожалуйста, сделай это.
– А я обязан подчиняться его приказам? Он ведь не мой король.
Ода строго посмотрел на меня:
– Этельстан – Monarchus Totius Brittaniae. –  Я недоуменно вытаращился на него, и ему пришлось перевести. – Он – монарх всей Британии.
– Вот как он себя теперь называет?
– И это соответствует правде, – отрезал епископ.
Я фыркнул. Королем саксов и англов Этельстан величал с себя с того самого момента, как был коронован, и у него имелись определенные на то основания, но правителем всей Британии?
– Полагаю, у короля Константина и короля Хивела могут найтись возражения, – процедил я.
– Наверняка, – спокойно согласился Ода. – Но так или иначе, король Этельстан желает, чтобы ты помешал Гутфриту достичь Шотландии и вызволил его пленника живым и здоровым.
– Пленников.
– Пленника.
– До женщин тебе дела нет? – поинтересовался я.
– Я молюсь за них, конечно. Но о мире молюсь еще больше.
– О мире? – сердито переспросил я. – Вторгнуться в Нортумбрию означает принести мир?
Ода болезненно поморщился:
– Лорд Утред, Британия не устроена. Норманны угрожают, скотты тревожат набегами, и король Этельстан опасается, что грядет война. Он боится, что война эта окажется более ужасной, чем все известные нам дотоле. Он стремится избежать этой бойни и поэтому убедительно просит тебя освободить пленника и препроводить Гутфрита назад.
Я не улавливал, каким образом возвращение Гутфрита домой поспособствует сохранению мира, но помнил о пролетевшем над стенами Беббанбурга драконе, этом мрачном вестнике войны. Я посмотрел на Финана. Тот пожал плечами в знак, что понимает не больше моего, но нам все же стоит постараться исполнить просьбу Этельстана. Теперь приближающихся по равнине людей стало видно лучше, и я разглядел пленниц, плетущихся в хвосте колонны верховых.
– Что предпримем? – спросил Финан.
– Спустимся, – ответил я, отползая от гребня. – Вежливо улыбнемся и сообщим тупому ублюдку, что он наш пленник.
– Гость, – уточнил епископ Ода.
Рорик помог мне сесть в седло, Алдвин подал шлем с серебряным гребнем. Кожаная подбивка была неприятно горячей. Ремешок под подбородком я завязал, но нащечники оставил открытыми, а потом принял от Алдвина щит с волчьей головой.
– Копье пока не нужно, – бросил я слуге. – И, если завяжется драка, держись в сторонке.
– Не будет никакой драки, – сурово заявил епископ Ода.
– Это Гутфрит, – отозвался я. – Он дурак и сначала бьет, потом думает, но я сделаю все, что в моих силах, дабы сохранить этому парню с телячьими мозгами жизнь. Пошли!
Я повел своих на запад, держась на расстоянии от Гутфрита. Когда я видел его отряд в последний раз, тот находился примерно в половине мили от поворота дороги и двигался мучительно медленно. Мы, на более свежих конях, шли быстрее. Спустившись по склону, пробрались через сосновую рощицу, пересекли вброд ручей и выступили на дорогу. Там мы образовали линию в две шеренги глубиной, чтобы приближающиеся беглецы увидели перед собой два ряда всадников, на щитах и остриях копий которых играют солнечные блики. Мы ждали.
Мне не нравился Гутфрит, а я не нравился ему. Три года он пытался вытрясти из меня присягу на верность, и три года я ему отказывал. Дважды он посылал воинов на Беббанбург, и дважды я запирал Ворота Черепов, приглашая копейщиков Гутфрита пойти на приступ, и оба раза они отступали.
Теперь, под палящим солнцем, его копейщики снова попирали мою землю, но на этот раз их вел сам Гутфрит, причем доведенный до отчаяния. Он убежден, что у него украли королевство. Увидев моих людей и волчьи головы на их щитах, он не только возненавидит меня, но и сообразит, что воинов у него больше. Епископ Ода волен питать надежду, что обойдется без боя, но загнанный в угол Гутфрит обернется хорьком в мешке, бешеным и злобным.
И у него есть заложники.
Не только женщины, хотя их тоже нужно спасти. Гутфрит, хитрый лис, прихватил архиепископа Хротверда, забрав его прямо из собора в Эофервике.
– Во время мессы! – с ужасом воскликнул Ода. – Во время мессы! Вооруженные люди в храме!
Я не знал, осмелится ли Гутфрит нанести вред архиепископу. Такой поступок настроил бы против него всех христианских правителей в Британии, хотя, возможно, Константин проглотит гнев до той поры, пока снова не усадит Гутфрита на нортумбрийский трон. Мертвый архиепископ – не слишком высокая цена за расширение Шотландии.
Показались беглецы. Передовые всадники выехали из-за поворота. Заметив нас, они остановились, и постепенно к ним подтягивались остальные воины.
– Нам следует приблизиться, – заявил Ода.
– Стоим на месте, – приказал я.
– Но…
– Резни хочешь? – рявкнул я.
– Но… – снова заикнулся епископ.
– Пойду я, – последовал мой резкий ответ.
– Ты?
– Причем один. – Я вернул Алдвину щит и слез с седла.
– Я с тобой, – вызвался Ода.
– Чтобы у него оказалось два попа в заложниках? В пару к архиепископу еще и епископ? Ему это понравится.
Ода смотрел на людей Гутфрита, которые медленно выстраивались в линию, более широкую, чем наша. По меньшей мере два десятка пешие – лошади их были слишком плохи, чтобы выдержать седоков. Все надели шлемы и прикрылись щитами с эмблемой Гутфрита в виде вепря с длинными клыками.
– Пригласи его прийти и поговорить со мной, – попросил Ода. – Пообещай, что его не тронут.
Не удостоив епископа ответом, я глянул на Финана.
– Я постараюсь встретиться с Гутфритом на полпути, – объяснил я. – Если он возьмет сопровождающих, вышли мне такое же число.
– Я пойду, – Финан ухмыльнулся.
– Нет. Ты останешься тут. Если возникнут проблемы, ты сообразишь, когда нужно вмешаться. И тогда действуй быстро.
Он понимающе кивнул. Мы с Финаном слишком долго воевали плечом к плечу, чтобы мне не требовалось подробно разъяснять свои планы.
Ирландец усмехнулся:
– Прилечу быстрее ветра.
– Лорд Утред… – начал было Ода.
– Я сделаю все, чтобы сохранить Гутфриту жизнь, – оборвал я его. – И заложникам тоже.
Я не был уверен, что мне это удастся, зато точно знал: стоит нам всем двинуться вперед прежде, чем мы окажемся на расстоянии оклика от людей Гутфрита, не миновать либо боя, либо приставленных к горлу заложников клинков. Гутфрит дурак, но дурак гордый, и я понимал, что он ответит отказом на требование освободить пленников и покорно вернуться в Эофервик. Король не согласится, потому что иначе потеряет лицо перед дружиной.
А воины эти были норманны – северяне, считающие себя самыми свирепыми бойцами в целом свете. Они превосходили нас числом и видели шанс пустить кровь и пограбить. Многие из них были молоды и хотели славы, хотели украсить руки золотом и серебром, мечтали, чтобы имена их произносили с ужасом. Жаждали убить меня, завладеть моими браслетами, оружием и землями.
И вот к ним-то я и направился в одиночку. Я проделал чуть больше половины пути, отделяющего моих людей от усталых воинов Гутфрита – те стояли на расстоянии далекого выстрела из лука. Потом выждал и, когда Гутфрит не сдвинулся с места, присел на поваленный римский мерный камень, стянул с головы шлем, поглядел на пасущихся на склоне овец, потом полюбовался полетом сокола, парящего в потоках слабого ветра. Птица описывала круги, так что послания богов тут искать не стоило.
Я отправился один, ибо хотел, чтобы и Гутфрит пришел один, от силы с двумя или тремя спутниками. Я не сомневался, что король готов к бою, но понимает – люди его устали, а кони загнаны. Мой расчет строился на том, что даже такой дурак, как Гутфрит, наверняка ухватится за шанс избежать драки и добиться своего, не потеряв при этом десяток, а то и два своих воинов. Кроме того, имея заложников, он наверняка собирался воспользоваться ими, чтобы заставить меня с позором отступить.
А Гутфрит все не двигался. Похоже, был сбит с толку. Он видел, что я один и явно не представляю угрозы, однако нельзя стать королем, не обладая хоть толикой хитрости, и правитель Эофервика определенно чуял подвох. Я решил дать ему убедиться, что ловушки нет, поэтому поднялся, попинал немного наполовину вросшие в землю камни старинной дороги, пожал плечами и зашагал назад.
Это побудило короля к действию. Услышав цокот подков, я обернулся, надел шлем и стал ждать. Гутфрит взял с собой троих. Двое были воинами, один из них вел в поводу маленькую лошадку. На ней сидел архиепископ Хротверд, все еще облаченный в расшитое золотом одеяние, которое христианские священники носят в церкви. Выглядел он невредимым, но очень уставшим, его лицо покраснело от солнца, а седые волосы висели космами.
За спиной у меня тоже застучали копыта. Обернувшись, я увидел, что Финан выслал Берга и моего сына.
– Держитесь за мной, – предупредил я их.
Заметив, как Гутфрит и двое его сопровождающих обнажили мечи, мои спутники тоже вытащили длинные клинки из ножен. Берг расположился позади и правее от меня, напротив человека, державшего лошадь Хротверда. Сын был по левую от меня руку, лицом ко второму противнику.
– Что… – заговорил сын.
– Молчи! – оборвал его я.
Гутфрит осадил коня буквально в двух или трех шагах от меня. Одутловатое лицо короля, обрамленное сталью шлема, блестело от пота. Его брат, одноглазый Сигтригр, был красивым мужчиной, а Гутфрит пил слишком много эля и ел слишком много жирной пищи, отчего в седле сидел грузно. У него были маленькие, подозрительно бегающие глазки, широкий нос и длинная борода, заплетенная в свисающие на дорогую кольчугу косицы. Конь его щеголял в серебряной сбруе, гребень шлема украшало перо ворона, а меч он приставил к горлу Хротверда.
– Лорд архиепископ! – приветствовал я священника.
– Лорд Ут… – заговорил Хротверд, но осекся, когда лезвие меча надавило ему на горло.
– Обращайся сначала ко мне, – прорычал Гутфрит. – Я твой король.
Я посмотрел на него и нахмурился:
– А имя свое не напомнишь?
За спиной хмыкнул сын.
– Хочешь, чтобы этот поп сдох? – процедил Гутфрит. Под давлением меча Хротверд отклонился в седле. Его испуганные глаза впились в меня поверх серой стали клинка.
– Да нет, в общем, – спокойно ответил я. – Он мне вполне даже нравится.
– Настолько, чтобы просить сохранить ему жизнь?
Я сделал вид, что взвешиваю эту мысль, потом кивнул:
– Да, готов. Отпусти его.
– За это придется заплатить. – Гутфрит осклабился.
Я подметил, какую неудобную позицию занимает Гутфрит: Хротверд располагался слева от него, а меч он держал в правой руке.
– Платить нужно за все. – Я шагнул влево, тем самым вынудив Гутфрита наполовину отвернуться от Хротверда. Меч задрожал. – Король Этельстан хочет всего лишь поговорить с тобой, – продолжил я. – И обещает сохранить тебе как жизнь, так и корону.
– Этельстан – дерьмо из поросячьей задницы, – огрызнулся Гутфрит. – Ему нужна Нортумбрия.
Тут он был прав, по крайней мере касательно устремлений Этельстана.
– Этельстан держит слово, – возразил я. Хотя, по справедливости говоря, меня Этельстан предал, нарушив данную клятву. Тем не менее я стоял тут и делал то, что ему угодно.
– Он обещал не вторгаться в Нортумбрию, пока ты жив, – сказал Гутфрит. – Однако сейчас здесь!
– Ему понадобилось поговорить с тобой, ничего больше.
– Быть может, мне стоит убить тебя? Вдруг мелкому засранцу это понравится?
– Ну, попытайся. – Конь сына пошевелился у меня за спиной, копыто цокнуло о разбитый камень дороги.
Гутфрит подвел лошадь ближе ко мне и развернул меч в мою сторону.
– Лорд Утред, ты так и не принес мне присягу на верность, – напомнил он. – А я ведь твой король.
– Это верно, – согласился я.
– Тогда на колени, ярл Утред. – Слово «ярл» он произнес с издевкой. – И присягни мне.
– А если не стану?
– В этом случае тобой покормится Клык Вепря.
Как я смекнул, Клыком Вепря назывался меч, находившийся теперь поблизости от моего лица. Я видел зазубрины на отточенных кромках, ощущал щекой исходящий от нагретого металла жар, солнце играло на плавных разводах кованой стали.
– На колени! – взревел Гутфрит, дернув клинком.
Я поднял голову и заглянул в темные, полные ненависти глаза.
– В обмен на свою присягу я требую пощадить архиепископа, – заявил я. – И остальных заложников.
– Не можешь ты ничего требовать! – рявкнул он. – Ничего! – Гутфрит ткнул мечом, острие проскрежетало по моей кольчуге, потом уперлось в одно из звеньев, заставив меня податься на полшага назад. – Ты будешь моим вассалом, – продолжил король. – И получишь только то, что я соизволю дать. А теперь на колени! – И он снова надавил на меч, еще сильнее.
Когда я покорно опустился на колени и понурил голову, у моего сына вырвался изумленный возглас. Гутфрит хмыкнул и поднес клинок к моему лицу.
– Целуй меч, – потребовал он. – И произноси слова.
– Государь… – униженно пробормотал я, потом смолк. Левая моя рука нащупала булыжник с кулак величиной.
– Громче! – рявкнул Гутфрит.
– Государь, – повторил я. – Клянусь Одином…
Тут я схватил камень и впечатал его скакуну в морду. Удар пришелся в уздечку, раздавив серебряный узор, но лошади, видно, тоже досталось, потому что она попятилась и заржала. Меч Гутфрита скрылся у меня из виду.
– Давай! – заорал я, хотя побуждать сына и Берга к действию не требовалось.
Гутфрит старался удержаться в седле на вздыбившемся коне. Я вскочил, проклиная боль в коленях, ухватил короля за руку с мечом. Сын был слева от меня и удерживал другого норманна на расстоянии под угрозой вогнать ему клинок в живот. Я потянул Гутфрита, дернул еще раз. Рывок жеребца отбросил меня вправо, но Гутфрит наконец повалился и рухнул на дорогу. Я вырвал у него из ладони меч, упал ему коленями на живот и приложил Клык Вепря к всклокоченной бороде.
– Только одну клятву ты от меня услышишь, слизь лягушачья, – пообещал я. – Клятву тебя убить.
Король дернулся, и мне пришлось сильнее прижать меч, чтобы его успокоить.
А за спиной у меня шел в атаку Финан. Копья моих воинов были опущены, острия сверкали под палящим солнцем. Люди Гутфрита пришли в себя не сразу, но теперь тоже двинулись вперед.
И я в который раз поймал себя на мысли, что не уверен, на правильной ли стороне дерусь.

Глава 2

Была ли это неправильная сторона?
К Гутфриту я симпатии не питал. Вечно пьяный грубиян и дурак за короткое пребывание на престоле Нортумбрии преуспел только в сокращении границ страны. Теперь, лежа на дороге, он мычал что-то, и я надавил на меч, заставляя его заткнуться.
Мой сын ранил своего противника в живот. Высвободив клинок, Утред развернул коня и рубанул врага по шее. Удар получился жестокий, быстрый и искусный. Дружинник покачнулся, его лошадь рванулась, и он с глухим стуком упал на траву близ дороги. Тело подрагивало, а кровавое пятно растекалось в пыли.
Гутфрит снова дернулся, и я сильнее надавил на меч, прижав ему бороду к шее.
– Ты гость на моей земле, – заявил я ему. – Так что изволь вести себя учтиво.
Берг освободил Хротверда. Державший лошадь архиепископа норманн бросил поводья и попытался развернуться и сбежать. То была смертельная ошибка, особенно при встрече с противником столь яростным и умелым, как Берг, тоже норманном. Теперь тот парень корчился на земле, а его коняга рысил рядом с Гутфритовым скакуном, морда у которого была в крови.
– Берг, ко мне! – рявкнул я. Гутфрит пытался заговорить и колотить меня рукой. – Еще раз дернешься, и я перережу тебе глотку! – пригрозил я. Он успокоился.
Финан, верный слову, мчался как ветер, за конями тянулся шлейф поднятой с сухой земли пыли. Наши лошади устали гораздо меньше вражеских, поэтому Финан добрался до меня раньше.
– Стой! – заорал я ирландцу, перекрывая грохот копыт. – Всем стоять! Стой!
Мне потребовалось встать и раскинуть руки, чтобы меня поняли. Гутфрит попытался повалить меня, так что пришлось врезать ему Клыком Вепря плашмя по шлему. Он ухватился за клинок, я дернул меч на себя и увидел как из ладони у короля потекла кровь.
– Дубина! – выругался я и еще раз приложил его клинком. – Гербрухт! Гербрухт, сюда!
Мои воины остановились, окутавшись клубами пыли. Гербрухт, здоровяк и силач из Фризии, подвел ко мне скакуна и соскользнул с седла.
– Что, господин?
– Держи его крепко, – распорядился. – Он, конечно, король, но, если будет брыкаться, врежь ублюдку как полагается.
Люди Гутфрита не сразу поняли, что происходит, однако в конце концов пошли вперед и теперь видели, как Гербрухт держит их короля, приставив ему к шее меч. Норманны осадили коней.
Гутфрит не сопротивлялся, только плюнул в меня, отчего Гербрухт сильнее прижал меч.
– Гляди не убей, – с некоторым сожалением сказал я.
Я пленил короля. Короля, который пустил по ветру свою страну, притеснял народ и позволил врагам жестоко бесчинствовать в западных землях. Теперь в Эофервике находился король Этельстан: монарх справедливый, строгий. Но королем он стал только благодаря тому, что я бился за него под лунденскими воротами Крепелгейт. В былые времена я относился к Этельстану как к сыну. Я оберегал его от могущественных врагов, обучал мастерству воина и наблюдал за его взрослением. И он предал меня. Этельстан поклялся не вторгаться в Нортумбрию, пока я жив, но заявился сюда с войском.
Я нортумбриец. Моя страна – это продуваемый всеми ветрами берег, черные от дождей горы и голые скалы на севере. От обильных пажитей вокруг Эофервика до горных пастбищ, где люди стараются хоть что-то вырастить на тощей почве, от суровых вод, где рыбаки забрасывают сети, до унылых болот и густых лесов, где мы охотимся на оленя, – все это земля, завоеванная моими предками. Они обустроили ее, возвели надежные усадьбы и крепости, а потом защищали их. Мы – это саксы и даны, норманны и англы. Мы все нортумбрийцы.
Вот только у маленькой страны на большом острове век короткий. Мне ли не знать. К северу от нас располагалось государство Константина – Альба, известная у нас как Шотландия. И Константин боялся живущих к югу от нас саксов. Саксы и скотты – народы христианские и говорят, что их бог – любовь. Они учат любить друг друга и подставлять вторую щеку, если тебя ударили, однако, когда на кону земля, все эти догматы улетучиваются и в ход идут мечи. Константин правил Альбой, Этельстан – Уэссексом, Мерсией и Восточной Англией, и оба хотели заполучить Нортумбрию. «Нортумбрия говорит на нашем языке, – заявил мне однажды Этельстан. – На языке нашего народа. И она должна стать частью нашей страны, страны, говорящей на энглийском!»
Это была мечта короля Альфреда. В ту пору, когда даны захватили почти всю Британию, а Альфред прятался в болотах Суморсэты, мечта казалась несбыточной. Однако мы сражались и победили. Теперь его внук владеет всем Инглаландом за исключением моей страны, Нортумбрии.
– Сражайся за меня, – раздался голос.
Я повернулся и обнаружил, что это говорил Гутфрит.
– Тебе следовало драться в Эофервике, – возразил я. – А ты сбежал.
Он ненавидел меня, и по лицу его было ясно, каких усилий ему стоит говорить спокойно.
– Нортумбриец, ты ведь язычник. Неужели ты желаешь победы христианам?
– Нет.
– Тогда воюй на моей стороне! Мои люди, твои люди, и Эгил Скаллагримрсон приведет своих!
– И у саксов все равно будет шесть человек против одного нашего, – отрезал я.
– А если мы укроемся за стенами Беббанбурга? – В голосе Гутфрита прозвучала мольба. – Что тогда? Константин нам поможет!
– Чтобы забрать потом твое королевство.
– Он пообещал этого не делать! – выпалил Гутфрит.
– Пообещал? – переспросил я, сделав паузу.
Но Гутфрит умолк. Под действием отчаяния он явно сказал больше, чем намеревался, и теперь жалел об этом. Выходит, Константин засылал послов в Эофервик? И Гутфрит принимал их? Мне хотелось достать Осиное Жало, мой короткий меч, и вогнать его в брюхо мерзавцу, но рядом стоял архиепископ Хротверд, да и епископ Ода уже спешился и подошел к пленнику:
– Государь! – Ода поклонился Гутфриту. – Я послан с братским приветом от короля Этельстана. – Епископ глянул на Гербрухта. – Отпусти же его, приятель. Отпусти!
Гутфрит таращился на Оду, словно не веря своим глазам, а мой воин посмотрел на меня, ища подтверждения. Я неохотно кивнул.
– Государь, лорд Утред вернет твой меч, – утешительным тоном произнес Ода, как если бы обращался к ребенку. – Лорд Утред, пожалуйста!
Это было безумием. Удерживать Гутфрита в заложниках – единственный шанс избежать побоища. Его люди по-прежнему сжимали обнаженные мечи, держали копья опущенными и превосходили нас числом.
Гутфрит протянул руку, ладонь которой продолжала кровоточить.
– Дай сюда, – потребовал он, но я не шевельнулся.
– Лорд, верни ему меч, – настаивал Ода.
– Хочешь, чтобы он пустил его в ход? – сердито спросил я.
– Насилия не будет. – Ода адресовал эти слова Гутфриту, и тот, помедлив, коротко кивнул. Потом епископ очень официально обратился ко мне: – Прошу тебя, лорд Утред, верни королю меч.
Я колебался.
– Лорд, пожалуйста, – сказал Ода.
– Стой смирно, – бросил я Гутфриту.
Не обращая внимания на протянутую окровавленную руку, я встал рядом с пленником. Я был выше на голову, что его раздражало, и он дернулся, когда я взялся за его отделанные золотом ножны. Гутфрит решил, видно, что я вознамерился их украсть, но вместо этого я вогнал в их подбитый овчиной зев Клык Вепря, потом отступил и обнажил Вздох Змея. Гутфрит положил ладонь на эфес, но я шевельнул клинком, и он замер.
– Государь, король Этельстан ищет встречи с тобой, – все так же спокойно продолжил Ода, – и обещает сохранить тебе и жизнь, и королевство.
– Константин, без сомнения, предлагал то же самое, – вставил я.
Ода и бровью не повел.
– Государь, нам многое нужно обсудить.
– Вот! – рявкнул Гутфрит, указав сначала на меня, потом на моих воинов. – Давай обсудим это!
– Недоразумение, не более того, – возразил Ода. – Прискорбное недоразумение.
Архиепископ Хротверд все это время испуганно молчал, но тут энергично закивал:
– Государь, слову короля Этельстана можно доверять.
– Прошу, лорд Утред! – Ода посмотрел на меня. – Нет нужды обнажать меч. Мы встретились как друзья!
И тут закричала женщина.
Я заложников не видел, их заслоняли люди Гутфрита, но Финан, должно быть, что-то разглядел, потому как погнал вперед скакуна, выкрикивая воинам Гутфрита приказ расступиться. Однако какой-то зеленый юнец поднял копье и повел коня навстречу моему старому другу. Похититель Душ, меч Финана, отбил копье и метнулся к груди противника. Он пробил кольчугу, но вроде как просто скользнул по ребру. Молодой наездник покачнулся в седле, обездвиженная рука выронила древко. Финан промчался мимо, с ходу рубанув его по шее. Норманны взревели и стали разворачивать коней в погоню за Финаном, что подтолкнуло моих людей броситься на выручку ирландцу. Все это произошло в мгновение ока. Только что обе стороны хранили относительное спокойствие, пусть и враждебное, затем раздался крик, и вот уже повсюду топот копыт, блеск стали и яростные кличи.
Гутфрит оказался проворнее, чем я ожидал. Он сильно толкнул Оду, отчего епископ пошатнулся и упал на Хротверда, а пленник тем временем рванул к своим, требуя коня. Он был грузным, рыхлым и уставшим, и мне не составило труда догнать его. Одним ударом под колено я уложил короля на дорогу. Гутфрит замахнулся в мою сторону, как раз когда один из его дружинников двинулся к нам. Всадник опустил копье и пригнулся в седле. Гутфрит швырнул в меня камень, но в результате неловкого броска только отбил в сторону древко копья своего воина. Оно ударило меня по руке с такой силой, что я едва не выронил Вздох Змея. Гутфрит пытался вытащить меч, но тут подскочил Гербрухт и пнул по ножнам так, что эфес вырвался у короля из ладони. Всадник развернулся. Пегого жеребца покрывала пена, копыта стучали по камням и грунту, дружинник отчаянно сжимал поводья. Из-под серого шлема видны были широко распахнутые глаза и открытый рот. Юнец орал, только я ничего не слышал. Он отчаянно ударил коня шпорами, но тот, вместо того чтобы ускориться, поднялся передо мной на дыбы. Молодой воин пытался переложить копье из одной руки в другую, но теперь пришлось выпустить оружие и ухватиться за луку седла. Я воткнул Вздох Змея ему в бедро, распоров кольчугу, ткань и плоть от колена до паха, и он упал. Клинок высвободился, только когда лошадь сорвалась с места и помчалась по дороге туда, где мои люди рассекли войско Гутфрита, как «свиное рыло» рассекает «стену щитов».
– Прекратите! – завывал Ода. – Остановитесь!
Гербрухт схватил Гутфрита и поставил на ноги. Король ухитрился как-то подобрать выпавший меч, но я отвел в сторону его руку и приставил окровавленное лезвие Вздоха Змея к шее.
– Хватит! – гаркнул я всадникам так, что чуть не надорвал горло. – Хватит!
Гутфрит попытался ткнуть меня клинком в ногу, но я только плотнее прижал свое оружие к его кадыку. Он взвизгнул, а я провел острой кромкой Вздоха Змея по его шее, оставив царапину в палец шириной.
– Бросай меч, ублюдок! – проревел я.
Он подчинился.
– Ты меня душишь, – прохрипел король.
– Хорошо. – Я слегка ослабил нажим.
На нас скакал всадник с вепрем Гутфрита на щите. Он опустил копье, наставив его на меня, но потом разглядел Гутфрита, разглядел мой меч и осадил коня всего в нескольких шагах от нас. Копье он продолжал нацеливать на меня, его взгляд перебегал с испуганного лица Гутфрита на мое и обратно. Воин прикидывал, успеет ли проткнуть мне плечо прежде, чем я перережу королю глотку.
– Парень, не валяй дурака, – предупредил я, но это, похоже, только подтолкнуло его.
Он уставился на меня, немного поднял копье. Я слышал дыхание его коня, видел белки глаз животного. И тут вдруг всадник выгнулся, откинул голову, и показалось острие второго копья. Оно вонзилось воину в спину, перебив позвоночник, потом прошло через кишки и вздулось здоровенным бугром под кольчугой, прежде чем прорвало звенья и впилось в луку седла. Берг, нанесший удар, отпустил копье, парень заскулил и ухватился за древко, пришпилившее его к седлу. Выхватив меч, Берг развернулся, готовый отразить нападение следующих всадников, но бой уже затихал. Берг посмотрел на меня:
– Господин, не хотят ублюдки драться! – Он подвел коня к умирающему юнцу, резким ударом меча перерубил древко, и освободившийся всадник упал.
Драться-то ублюдки хотели, но не сильно. Они вымотались, а натиск Финана получился таким быстрым и яростным, что большинство воинов попытались избежать боя, и лишь немногие волей или неволей приняли участие в нем. Финан уже возвращался, кольчуга его была залита кровью.
– Вон с коней! Сложить оружие! – кричал он людям Гутфрита. Потом повернулся в седле, пригрозив дураку, не спешившему подчиниться. – Наземь, дерьмо вонючее! Бросай меч!
Меч упал. Противник частенько теряет боевой дух, когда видит желание Финана пустить кровь.
Я отпихнул ногой меч Гутфрита и освободил короля.
– Ну, теперь можешь поговорить с венценосным ублюдком, – сказал я Оде.
Тот помедлил, потому что Финан гнал коня к нам. Ирландец кивнул мне:
– Молодому Иммару рассекли плечо, но в остальном… Мы не пострадали, господин. Чего не скажешь про этого ублюдка. – Он бросил что-то Гутфриту. – Один из твоих зверюг, лорд король. – Финан осклабился. Я увидел, что швырнул он отрубленную голову, которая покатилась по земле и остановилась у ног Гутфрита. – Хотел забрать младенца забавы ради, – пояснил мне Финан. – Но теперь женщины и мелкота в безопасности. Под охраной твоего сына.
– И ты, лорд король, тоже в безопасности, – заверил Ода, отвешивая Гутфриту поклон. Он говорил как ни в чем не бывало, словно не лежала на камнях отрубленная голова и парень не корчился с обрубком копья в животе. – Король ждет встречи с тобой! – прощебетал епископ. – Ждет не дождется!
Гутфрит ничего не ответил. Его трясло, вот только от страха или от злости, утверждать не берусь. Я подобрал его меч и сунул Гербрухту.
– Ему он некоторое время не понадобится, – сказал я, отчего Гутфрит насупился.
– Лорд король, нам следует вернуться в Эофервик, – гнул свое Ода.
– Хвала Господу, – пробормотал Хротверд.
– У нас есть корабль, – бодро продолжил Ода. – Мы будем в Эофрвике через два, от силы три дня.
– В Йорвике, – промычал Гутфрит, называя Эофервик его датским именем.
– Вот-вот, в Йорвике.
Среди побежденных я заметил пожилого, седобородого, одноглазого, с ногой, покалеченной саксонским копьем, Болдара Гуннарсона. Он был одним из самых доверенных людей Сигтригра, воин опытный и с головой, и меня удивила присяга, принесенная им Гутфриту.
– Господин, а какой у меня был выбор? – спросил он, когда я его вызвал. – Я стар, семья моя живет в Йорвике. И что мне было делать?
– Но служить Гутфриту?!
– Он не чета брату, – согласился Болдар, пожав плечами. Братом Гутфрита был Сигтригр, мой зять, человек, которого я любил и которому доверял.
– Ты мог бы перейти ко мне после смерти Сигтригра.
– Я подумывал об этом, господин. Но Йорвик – мой дом.
– Так возвращайся, – сказал я. – И забери с собой людей Гутфрита.
Он кивнул:
– Хорошо.
– И еще, Болдар, чтоб без глупостей! – предупредил я его. – Селян не трогать! Хоть краем уха услышу про грабеж и насилие, отыграюсь таким же образом на твоей семье.
Тут Болдар помрачнел, но снова кивнул:
– Не будет глупостей. – Он помолчал. – Господин, а как быть с ранеными и убитыми?
– Своих мертвых закопайте или оставьте воронам, мне все равно. А раненых увезите с собой.
– Куда это увозите? – возмутился Гутфрит. Вспомнив про свой королевский титул, он приосанился и, оттеснив меня, встал перед Болдаром. – Куда?
– Домой! – отрезал я сердито и, в свою очередь, толкнул его. – Болдар отведет твоих людей домой, при этом тихо и мирно.
– Мои люди останутся при мне! – упирался Гутфрит.
– Тебя повезут на корабле, срань ты несчастная. – Я подошел ближе, заставив его податься назад. – И места на борту мало. Тебе можно взять четырех человек. Четырех, не больше!
– Ну, наверняка… – начал было Ода, но я оборвал его:
– Он возьмет четверых!
Он взял четверых.
Мы вернулись в Беббанбург с Гутфритом, четырьмя его воинами и архиепископом Хротвердом, ехавшим рядом с Одой. Мой сын будет провожать женщин на юг до поры, пока Болдар и его люди не уйдут домой. Корабль, доставивший Оду в Беббанбург, должен был теперь отправить его, архиепископа и короля-пленника на юг, в Эофервик.
– Король Этельстан желает тебя видеть, – напомнил мне Ода перед отплытием.
– Ему известно, где я живу.
– Он бы хотел, чтобы ты прибыл в Эофервик.
– Я останусь здесь, – буркнул я.
– Он повелевает, – негромко промолвил Ода и, когда я не ответил, а молчание чересчур затянулось, пожал плечами. – Как знаешь, лорд.
На следующий день мы наблюдали, как корабль Оды выходит на веслах из гавани. Дувший с северо-востока пронзительный ветер наполнил парус. Я смотрел, как втягивали внутрь весла, а белый след разбегался за кормой, когда судно шло мимо островов Фарнеа. Я глядел ему вслед, пока он не растворился на юге в пелене дождевого шквала.
– Значит, мы не идем в Эофервик? – уточнил Финан.
– Мы остаемся здесь, – твердо заявил я.
Этельстан, которого я с малых лет опекал и которому помог взойти на трон, теперь величал себя Monarchus Totius Brittaniae,  вот пусть сам и разбирается со своей Британией.
А я остаюсь в Беббанбурге.

* * *

Два дня спустя я сидел с Финаном и Бенедеттой на утреннем солнышке. Недавние жаркие деньки уступили место холодной не по сезону погоде. Убрав под капюшон несколько непослушных прядей, Бенедетта поежилась:
– Это что, лето?
– Лучше, чем в последние два дня, – отозвался Финан.
Ледяной северо-восточный ветер, наполнивший парус идущего на юг корабля Оды, принес с собой надоедливый дождь, и я переживал за судьбу урожая. Но дождь кончился, робко выглянуло солнце, и я даже надеялся на возвращение тепла.
– Ода теперь должен быть уже в Эофервике, – пробормотал я.
– И долго нам ждать, прежде чем Этельстан пришлет тебе приглашение? – поинтересовался Финан.
– Возможно, гонец уже в пути.
– И ты поедешь? – поинтересовалась Бенедетта.
– Если он попросит вежливо? Может, и поеду.
– А может, и нет, – добавил Финан.
Мы смотрели, как молодые воины упражняются во владении мечом. Обучал их Берг.
– От Рорика нет проку, – проворчал я.
– Он старается.
– И на Иммара только глянь! Да он и с улиткой не сладит!
– У него рука еще не зажила.
– А Алдвин? Как сено косит.
– Он ведь еще мальчишка совсем. Научится.
Наклонившись, я погладил одного из моих волкодавов по жесткой шерсти.
– И еще Рорик толстеть стал.
– Он обхаживает одну скотницу, – сказал Финан. – Пухленькую такую. Подозреваю, она ему масло таскает.
– Подозреваешь? – буркнул я.
– И сливки, – продолжил ирландец. – Надо мне за ней приглядеть.
– И задать ей порку, если ворует.
– Ему тоже?
– Ясное дело. – Я зевнул. – Кто вчера выиграл соревнование по еде?
– А ты как думаешь? – Финан ухмыльнулся.
– Гербрухт?
– Жрал как вол.
– Но парень он хороший.
– Это точно, – согласился Финан. – Победа в соревновании по пердежу тоже за ним.
– Уфф! – Бенедетта скривилась.
– Это их развлекает, – заметил я.
Из главного дома доносились взрывы хохота. Я думал о том, что привело Этельстана в Эофервик. Думал о том, сколько еще пройдет месяцев, прежде чем все это навсегда перестанет меня волновать.
– Их легко развлечь, – сказал Финан.
– Вон там корабль. – Я кивнул на север.
– Заметил его минут десять назад, – отозвался ирландец. Он был зоркий как сокол. – И это не купеческое судно.
Ирландец оказался прав. Приближающийся корабль был длинным, низким и узким – корабль для войны, не для торговли. Корпус у него был темный, а парус почти черный.
– Это «Трианайд», – опознал я. Название означало «Троица».
– Ты его знаешь? – В голосе Финана прорезалось удивление.
– Шотландский корабль. Мы видели его в Дамноке несколько лет назад.
– Зло грядет с севера, – процедила Бенедетта. – Звезда и дракон! Они не лгут!
– Это всего лишь один корабль, – попытался я успокоить ее.
– И он направляется сюда, – добавил Финан.
Идущий под парусом корабль находился близ Линдисфарены и разворачивал украшенный крестом штевень в направлении канала, ведущего в гавань Беббанбурга.
– Если этот тупой ублюдок не поостережется, сидеть ему на мели.
Но кормчий «Трианайда» знал свое дело. Корабль обогнул песчаные банки, спустил парус и на веслах вошел в канал, где мы потеряли его из виду. Я ждал, когда дозорные на северных укреплениях принесут мне весть. Одинокий корабль опасности не представлял. «Трианайд» мог нести человек шестьдесят-семьдесят, но мой сын все равно поднял отдыхающих воинов и отправил на стены. Берг прервал тренировку и послал людей загнать в крепость большую часть беббанбургских лошадей – те паслись на окраине деревни. Кое-кто из поселян, опасаясь, что появление темного корабля предвещает стремительный свирепый набег, уже гнал свою живность к Воротам Черепов.
С новостями пришел Видарр Лейфсон.
– Скотты, господин, – доложил он. – Окликнули нас. Причалили в гавани и ждут.
– Чего ждут?
– Заявили, что хотят переговорить с тобой.
– Штандарт несут?
– Красная рука, сжимающая крест.
– Домналл! – в удивлении воскликнул я.
– Давненько не видели мы этого ублюдка, – пробормотал Финан. Домналл был одним из полководцев Константина, внушающим страх воином. – Впустим его?
– Его и еще шестерых, – распорядился я. – Шестерых, и не больше. Примем его в главном доме.
Прошло с полчаса или больше, прежде чем Домналл поднялся в главный зал Беббанбурга. Все его люди, кроме составившей ему компанию шестерки, остались на корабле. Очевидно, им было строго-настрого запрещено досаждать мне, потому что никто даже не попытался сойти на берег, а сам Домналл добровольно сдал меч в дверях и приказал своим людям сделать то же самое.
– Лорд Утред, мне ведомо, что ты меня опасаешься, – пророкотал Домналл, едва мой слуга принял мечи. – Но мы явились с миром!
– Когда скотты толкуют про мир, лорд Домналл, я покрепче запираю своих дочерей, – был мой ответ.
Он помолчал, коротко кивнул, а когда заговорил снова, в голосе его слышалось сочувствие.
– Лорд, помню, у тебя была дочь. Мои соболезнования. Она была храбрая женщина.
– Да, – сказал я. Моя дочь погибла, обороняя Эофервик от норманнов. – А как твои дочери? Здоровы?
– Здоровы, – ответил он, пройдя к огню, который мы разожгли в большом центральном очаге. – Все четыре замужем и рожают детишек, как плодовитые свиноматки. Добрый Господь на небе! – Шотландец протянул руки к пламени. – Ну и холодный денек выдался!
– Это верно.
– Король Константин шлет тебе привет, – ровным голосом промолвил он, потом воскликнул с воодушевлением: – Это эль у вас тут?
– Когда ты пробовал его в прошлый раз, то сказал, что он на вкус как лошадиная моча.
– Может, и сейчас так покажется, но что делать страдающему от жажды? – Домналл обратил внимание на сидящую рядом со мной Бенедетту и поклонился ей. – Госпожа, мои соболезнования.
– Соболезнования? – переспросила она.
– С тем, что тебе приходится жить со мной, – пояснил я и указал Домналлу на другую сторону стола, на скамьи, способные вместить всех моих людей.
Домналл обвел зал взглядом. Высокая крыша держалась на мощных балках и стропилах, понизу мы обложили стены камнем, а устланный тростниковой подстилкой пол сбили из широких сосновых досок. На обустройство крепости я потратил целое состояние, и этого нельзя было не заметить.
– Славное местечко, лорд Утред, – похвалил Домналл. – Жалко будет его лишиться.
– Я уж постараюсь, чтобы этого не произошло.
Шотландец хмыкнул, потом перекинул могучие ножищи через скамью. Он был настоящим великаном, одним из тех, с кем я предпочел бы не встречаться в бою. Мне он нравился. Его спутники, за исключением бледного попа, выглядели тоже внушительно – их явно отобрали с целью устрашить нас своей наружностью. А их предводитель, усевшийся справа от Домналла, был еще одним великаном. По виду ему было лет сорок, смуглое, покрытое морщинами и шрамами лицо, и на фоне густого загара длинные волосы казались неестественно белыми. На меня верзила смотрел с неприкрытой враждебностью. Но самым странным в его обличье были два амулета поверх отполированной кольчуги. Одним был серебряный крест, а другим – серебряный молот. Символ христианства и символ язычества.
Домналл придвинул к себе кувшин с элем, потом кивнул священнику на место слева от него.
– Отец, ты не беспокойся, – сказал он попу. – Лорд Утред, может, и безбожник, но не такой плохой парень. – Потом он обратился ко мне. – Отец Колуим – доверенное лицо короля Константина.
– Что ж, добро пожаловать, отче, – поприветствовал я.
– Мир дому сему, – произнес Колуим звучным голосом, выдававшим куда больше уверенности, нежели можно было ожидать, судя по робкой наружности попа.
– Высокие стены, сильный гарнизон и добрые люди обеспечивают в нем мир, – проговорил я.
– И надежные союзники, – добавил Домналл, снова потянувшись за кувшином.
– И надежные союзники, – эхом повторил я. За спиной у скоттов упало полено, разбрызгивая искры.
Домналл плеснул себе эля.
– Лорд Утред, вот только в этот раз, – продолжил он, – союзников у тебя нет. – Говорил он тихо и вновь в его тоне прорезались нотки сочувствия.
– Разве? – переспросил я. Больше слов у меня не нашлось.
– Ну а кто тебе друг? Король Константин очень тебя уважает, но он не союзник для Нортумбрии.
– Верно.
Домналл наклонился ближе, пристально посмотрел мне в глаза и проговорил так тихо, что люди в конце скамей напрягли слух:
– Мерсия в прошлом твой лучший друг. Вот только она мертва.
Я кивнул. Пока Мерсией правила Этельфлэд, дочь Альфреда, она действительно была мне союзником. И любовницей.
– Хивел из Диведа восхищается тобой, но Уэльс далеко отсюда, – безжалостно продолжал Домналл. – И с какой стати Хивелу идти тебе на помощь?
– Не знаю причины, зачем ему это нужно, – согласился я.
– Да и с чего любому другому валлийскому королю пособлять тебе? – Шотландец помедлил, ожидая ответа, но я хранил молчание. И Домналл продолжил: – Что до норманнов Нортумбрии, то они тебя на дух не переносят. – Речь шла про обитателей диких западных земель Нортумбрии, расположенных за горами. – Ты слишком часто бил их.
– Не достаточно часто, – буркнул я.
– Они плодятся, как мыши. Убей одного, ему на смену придет дюжина. И твой собственный король Гутфрит тебя недолюбливает. Он и пальцем не пошевелит, чтобы помочь тебе.
– Он меня ненавидит, – подтвердил я. – С того самого мига, как два дня назад я приставил ему меч к горлу. – Домналл, который не слышал еще про побег Гутфрита из Эофервика, явно удивился. Я невозмутимо продолжил: – Насколько понимаю, он направлялся к вам.
– И ты его остановил? – осторожно осведомился Домналл.
Я решил не раскрывать, что мне известно о встрече шотландских послов с Гутфритом, поэтому просто пожал плечами:
– Его люди изнасиловали нескольких женщин в моих деревнях. Мне это не понравилось.
– Ты убил его?
– Я предоставил ему выбор: сразиться со мной или пойти домой. Он пошел домой.
– Значит, Гутфрит тебе не союзник. – Домналл заинтересовался историей, но понимал, что больше из меня ничего не выжмет. – Так кто же твой союзник? Этельстан?
Я дал ему ответ, которого он не ожидал.
– Овейн из Страт-Клоты – враг твоего короля, – напомнил я. – А стало быть, как мне кажется, рад будет обрести союзника. Впрочем, он в нем не особенно нуждается. Сколько вы уже пытаетесь одолеть его?
Тут пришел черед Домналла меня удивить. Он повернулся к человеку, сидящему справа от него: тому самому мрачному воину с длинными белыми волосами с крестом и молотом на груди.
– Это Дифнвал, – представил шотландец по-прежнему вкрадчивым тоном. – Брат Овейна.
Мне не удалось скрыть удивление, и на суровом лице Дифнвала появилось насмешливое выражение.
– Дифнвал… – Я не без труда выговорил это имя. Оно было валлийским, потому как Страт-Клота входила в число валлийских королевств. Его основали бритты, оттесненные на север вторжением саксов. Большинство бриттов ушли, понятное дело, в Уэльс, но часть нашла прибежище на западном побережье Альбы, где их маленькую державу усиливали норманны, ищущие земель.
– Овейн из Страт-Клоты заключил с нами мир. У нас теперь союз, – пояснил Домналл. – Так что у короля Константина нет врагов к северу от Беббанбурга. Овейн с нами, как и Гиблеахан с Островов. А вот кто твой союзник, лорд Утред?
– Эгил Скаллагримрсон.
Жалкий ответ, и я понимал это. Эгил мой друг, норманн, великий воин, но у него было мало людей, едва на две корабельные команды. Я пожаловал ему земли к северу от Беббанбурга, что тянутся вдоль южного берега Туэда – реки, образующей границу между Нортумбрией и Альбой короля Константина.
– Сколько у Эгила воинов? Сотня? – высказал предположение Домналл, почти соболезнуя мне. – Ну, полторы. Все они отборные бойцы, но Эгил – не тот союзник, что способен внушить страх целому народу.
– Осмелюсь предположить, что по пути сюда ты старался держаться подальше от его берегов?
– Это так, – признал Домналл. – Мы взяли сильно дальше. Не стоит ворошить осиное гнездо без нужды.
– А с кем ты сравнишь меня? С навозным жуком?
Домналл улыбнулся.
– Ты – могучий воин без сильных союзников, – сказал он. – Или ты думаешь, что Этельстан – твой друг? – Шотландец помолчал, как бы взвешивая следующие свои слова, прежде чем произнести их. – Друг, нарушающий клятвы.
А эта встреча, подумалось мне, ничем не отличается от переговоров Гутфрита с послами Константина. Узнав о них, я рассердился, однако вот я сам сижу и принимаю Домналла в своей крепости. Этельстан непременно услышит об этой беседе: в Беббанбурге есть его люди. Так или иначе, его шпионы при дворе Константина позаботятся сообщить весть. Выходит, он должен услышать то, что выгодно мне.
– Король Этельстан не нарушал никаких клятв, – заявил я твердо.
– Неужели? – вкрадчиво спросил Домналл.
– Нет, – отрезал я.
Домналл откинулся и сделал большой глоток эля. Потом он утер рот и бороду рукавом и кивнул маленькому священнику, сидевшему рядом:
– Отец Колуим?
– Немногим более месяца назад, – начал поп своим на удивление звучным голосом, – на праздник святой Кристины, девы и мученицы… – он сделал паузу, чтобы осенить себя крестом, – в большом соборе Винтанкестера архиепископ Контварабургский произносил перед королем Этельстаном проповедь. И в проповеди этой архиепископ утверждал, весьма убедительно, что клятва, данная язычнику, не является обязательной для христианина. На самом деле он даже заявил, что христианское благочестие обязывает нарушать такие клятвы.
Я помедлил с удар сердца, потом сказал:
– Король Этельстан не в ответе за блевотину, которую изрыгают попы.
Грубость моя не задела отца Колуима.
– В тот же самый день, – невозмутимо продолжил он, – король наградил архиепископа, передав ему на хранение копье Карла Великого, полученное в дар от Гуго, правителя франков.
Я ощутил холодок внутри. В Винтанкестере были те, кто снабжал меня новостями, но никто не упомянул про ту проповедь. Впрочем, клятвы, которыми мы с Этельстаном обменялись, должны были оставаться в тайне.
– Это то самое копье, – заговорил поп снова, – коим римский воин пронзил ребро Господа нашего. – Колуим перекрестился. – И на следующий день, день памяти святого апостола Иакова, – еще одна пауза и еще одно крестное знамение, – архиепископ произнес проповедь на книгу Второзакония, порицая языческие капища и побуждая короля исполнить священный долг христианина и искоренить их среди своей страны и народа.
– Порицая, – повторил я непривычное слово.
– В награду же, – тут Колуим посмотрел прямо мне в глаза, – король пожаловал архиепископу на хранение меч Карла Великого, в эфес которого вделана частица истинного Креста.
Воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием пламени, дыханием ветра и плеском волн, разбивающихся о берег.
– Странно это все, не правда ли? – нарушил молчание Домналл. Взгляд он устремил наверх, к стропилам. – Король Этельстан так и не женился?
– Убежден, что он еще женится, – сказал я, хотя вовсе не был уверен в этом.
– И он заплетает волосы в косицы, – продолжил Домналл, улыбнувшись мне, – перевязанные золотыми лентами.
– Так носят, – бросил я пренебрежительно.
– Странновато для короля, тебе не кажется?
– Для короля-воина, – возразил я. – Мне доводилось видеть его в бою.
Домналл кивнул, как бы соглашаясь, что предпочтения Этельстана по части украшений не имеют особого значения. Шотландец отрезал себе сыра, но есть не стал.
– Ты ведь был его учителем, да?
– Опекуном.
– Король-воин, – осторожно начал он, – не нуждается в опекуне и в учителе тоже. Ему нужны просто… – Домналл помедлил, подбирая слово. – Советники?
– Короли не испытывают недостатка в советах.
– Вот только обычно они хотят слышать те советы, что подтверждают их мнение. Советник, противоречащий монарху, недолго остается на своем посту. – Он улыбнулся. – Хороший сыр!
– Козий.
– Если можешь поделиться, лорд, мой король будет рад подарку. Он обожает сыр.
– Я распоряжусь на этот счет.
– Ты очень щедр. – Домналл снова улыбнулся. – И похоже, что твой король-воин предпочитает советников, которые согласны с ним.
– У него есть Вулфхельм, – презрительно бросил я. Вулфхельм был новым архиепископом Контварабургским и имел репутацию яростного проповедника. Встречаться с ним мне покуда не доводилось.
– Я уверен, король Этельстан прислушивается к своим священникам. Он ведь славится набожностью, разве не так?
– Как и его дед.
– Вот только король Альфред не держал при себе норманна в качестве главного советника. – Домналл замялся. – Или мне стоит назвать близким другом?
– Ты думаешь?
– Они вместе охотятся, преклоняют колена в церкви, едят за одним столом.
– Ты имеешь в виду Ингильмундра?
– Знаком с ним?
– Немного.
– Красивый молодой человек, как я наслышан?
– Молодой, да, – отозвался я.
– Есть у короля Этельстана и другие… – шотландец снова помедлил, – советники. Когда Ингильмундр в отсутствии, Элдред из Мэрлебеорга всегда даст совет.
Я промолчал. Мне доводилось слышать про Элдреда, молодого воина, снискавшего славу в войне против южных валлийских королевств.
– Но Ингильмундр, похоже, главный среди… – Домналл снова сделал короткую паузу. – Среди советников. Тебе известно, что король пожаловал ему обширные земельные владения в Вирхелуме?
– Известно.
Ингильмундр был норманнским вождем, который сбежал со своими соратниками из Ирландии и поселился в Вирхелуме, на широкой полосе побережья между эстуариями рек Ди и Мэрс. Там я с Ингильмундром и повстречался – в крепости, основанной по приказу Этельфлэд в Брунанбурге, чтобы помешать грабителям-викингам подниматься по Мэрсу. Мне он запомнился как поразительно красивый, молодой, располагающий человек, доверять которому стоит не больше, чем неприрученному соколу. Но Этельстан ему доверял. Он проникся к нему симпатией.
– А еще я слышал, – продолжил шотландец, – что Ингильмундр сделался добрым христианином!
– На радость Этельстану, – сухо заметил я.
– Насколько мне известно, Ингильмундр много чем еще радует короля, – с улыбкой промолвил Домналл. – Особенно советом насчет Нортумбрии.
– И что же это за совет? – спросил я. Сам вопрос говорил о моей неосведомленности, но зачем еще Константину посылать Домналла, если не с целью удивить меня?
– Нам шепнули, что Ингильмундр провозгласил Нортумбрию диким, необузданным краем, по праву принадлежащим Этельстану. И краю этому требуется сильный правитель. Из норманнов, допустим. Норманн-христианин, который присягнет на верность Этельстану и будет неустанно обращать в истинную веру толпы язычников, населяющих эту северную страну.
С минуту я молчал, взвешивая, насколько правдивы могут быть слова Домналла. Мне они не понравились.
– Любопытно, откуда королю Константину известно так много о совете, данном товарищем по охоте? – осведомился я.
Домналл пожал плечами.
– Лорд Утред, ты ведь получаешь вести из других стран? Вот и мы тоже. А королю Овейну, новому нашему союзнику, – он уважительно кивнул в сторону сурового Дифнвала, брата и полководца Овейна, – выпало счастье иметь и других приятелей, и кое-кто из них служит Анлафу Гутфритсону. – Он помедлили немного. – В Ирландии.
Я ничего не ответил, но снова ощутил холодок внутри. Анлаф Гутфритсон, приходившийся Сигтригру и Гутфриту двоюродным братом, был известен как выдающийся и безжалостный военачальник и выгрыз себе пугающую репутацию, победив своих соперников-норманнов в Ирландии. Я не так уж много о нем знал: только что он молод и быстро снискал воинскую славу. А еще – что он по праву родства претендует на корону Нортумбрии. Претензия эта не мешала мне крепко спать по ночам, потому как от Ирландии до Эофервика и Беббанбурга вовсе не рукой подать.
– В Ирландии, – с нажимом повторил Домналл.
– До Ирландии далеко, – отрезал я.
Тут в первый раз заговорил Дифнвал:
– Хороший корабль покрывает расстояние от Ирландии до Страт-Клоты за половину дня. – Голос у него был невыразительный и грубый. – Даже меньше, – добавил он.
– И что общего между Анлафом Гутфритсоном и Ингильмундром? – задал я вопрос, обращаясь к Домналлу.
– Год назад Ингильмундр и Анлаф встретились на острове под названием Мён, – ответил вместо него Дифнвал. – Встретились как друзья.
– Они оба норманны, – отмахнулся я.
– Как друзья, – подчеркнул Домналл.
Я только посмотрел на него, глаза в глаза. Какое-то время у меня не находилось слов. Этельстан ведь не настолько глуп, чтобы довериться Ингильмундру! Хотелось защитить короля, которого я растил и любил как сына, которому помог взойти на трон. Но я поверил Домналлу.
– Продолжай, – произнес я таким же ровным тоном, как Дифнвал.
Домналл откинулся назад и расслабился, как если бы понял, что доставленное им послание дошло до меня.
– Лорд Утред, существуют две вероятности, – сказал он. – Первая: король Этельстан добавит Нортумбрию к своим владениям и создаст, как этот там называется… Инглаланд? – последнее слово в его устах прозвучало с издевкой. – И поручит управление Нортумбрией другу, человеку, на которого может положиться.
– Ингильмундру, – буркнул я.
Домналл вскинул руку, как бы призывая меня не спешить высказываться.
– И кто бы ни управлял Нортумбрией, – продолжил он, – будь то Ингильмундр или кто-то другой, Этельстан будет стремиться обезопасить свою северную границу. Он станет строить новые бурги и укреплять существующие. И постарается, чтобы в этих бургах размещались люди, всецело преданные ему.
Естественно, это был намек на Беббанбург.
– У короля Этельстана нет причин сомневаться в моей преданности, – возразил я.
– И ему захочется, чтобы эти люди были христианами, – продолжил Домналл, как если бы не слышал моих слов.
Я промолчал.
– Вторая вероятность, – шотландец налил себе еще эля, – заключается в том, что Ингильмундр добивается поста правителя Нортумбрии и, укрепившись в Эофервике и дождавшись, когда Этельстан уедет в далекий Винтанкестер, пригласит к себе Анлафа Гутфритсона. Норманнам нужно королевство, так чем плохо то, которое называется Нортумбрия?
Я пожал плечами:
– Ингильмундр и Анлаф перегрызутся, как два хорька. Королем может быть лишь один, а никто из них не готов уступить другому.
Домналл кивнул, соглашаясь с моим доводом:
– Вот только при наличии общих врагов даже хорьки способны стать друзьями. – В качестве примера он мотнул головой в сторону Дифнвала.
Тот не улыбнулся.
– У Анлафа Гутфритсона есть дочь, незамужняя. А Ингильмундр не женат. – Валлиец повел плечами, давая понять, что доказал аргумент Домналла.
Вот только в чем этот аргумент заключается? В том, что Этельстан хочет Нортумбрию? Он всегда хотел. Что Этельстан поклялся не вторгаться в Нортумбрию при моей жизни, а теперь нарушил клятву? Это так, но Этельстану еще предстояло объяснить мотивы своего поступка. Что Ингильмундр – вероломный норманн, имеющий собственные виды на Нортумбрию? Так они есть и у Константина. И у всех на пути стоит одно серьезное препятствие – Беббанбург.
Я знаю, что Беббанбург можно завоевать. Несколько веков назад мой предок взял форт, а потом я захватил эту твердыню, но любой враг, будь то сакс, норманн или скотт, найдет Беббанбург крепким орешком. Я усилил и без того мощную оборону своего дома. Единственный верный способ овладеть им – расположить флот напротив беббанбургского берега и армию у ворот, отрезав тем самым подвоз припасов, взяв нас, таким образом, измором. Либо осада, либо предательство.
– Чего ты хочешь? – задал я Домналлу вопрос, стремясь покончить с этой неприятной встречей.
– Мой король предлагает тебе союз, – тщательно подбирая слова, сказал шотландец. И вскинул руку, предупреждая мои возражения. – Он готов дать клятву никогда не нападать на тебя и, более того, прийти на помощь в случае вторжения. – Домналл выждал, ожидая от меня ответа, но я молчал. – И он даст тебе в заложники своего старшего сына.
– Его сын уже был у меня заложником.
– Принц Селлах шлет привет. Он добром поминает тебя.
– И я его тоже.
Селлах оказался моим заложником много лет назад, когда Константин решил заключить перемирие между Альбой и Нортумбрией. Перемирие устояло, юный принц прожил у меня год, и я проникся к нему симпатией. Впрочем, подумалось мне, теперь Селлах уже мужчина средних лет.
– И чего хочет от меня король Константин за это? – уточнил я.
– Ему нужна Камбрия, – ответил Домналл.
– Которая отойдет к Страт-Клоте? – Я поглядел на Дифнвала. Камбрия граничила с этим малым королевством, и трудно было представить, что король Овейн потерпит шотландских воинов на своей южной границе. Никто из моих собеседников не ответил, поэтому я снова перевел взгляд на Домналла. – Только Камбрия?
– Королю Константину, – заговорил Домналл предельно осторожно, – нужны все земли к северу от Тинана и Гедена.
Я улыбнулся:
– Он меня в скотта решил обратить?
– Случаются вещи и похуже. – Домналл улыбнулся в ответ.
Константин и прежде заявлял территориальные претензии, упирая на то, что построенная римлянами поперек Британии великая стена, протянувшаяся от реки Тинан на востоке до Гедена на западе, является естественной границей между скоттами и саксами. Весьма дерзкая заявка, которой Этельстан, как я знал, будет сопротивляться всеми силами. Если ее удовлетворить, Беббанбург превратится в шотландскую пограничную крепость, а передо мной, хоть это и осталось невысказанным, выдвинут требование присягнуть на верность Константину.
«Нортумбрия! – подумал я. – Бедная Нортумбрия!» Маленькая и скверно управляемая страна, со всех сторон граничащая с более сильными народами. К северу живут скотты, к югу – саксы, и те и другие хотят прибрать ее к рукам. Норманны из Камбрии, этой западной нортумбрийской области, скорее всего, предпочтут скоттов, но обитающие в Восточной Нортумбрии саксы научились бояться шотландцев и видят самую надежную свою защиту в мощи Беббанбурга.
– А что станется с Беббанбургом? – спросил я.
– Король обещает, что крепость будет принадлежать тебе и твоим преемникам вечно.
– Вечность – большой срок.
– А Беббанбург – крепость на все времена, – возразил Домналл.
– Но как к этому отнесутся шотландские христиане? – осведомился я. – Долго ли они согласятся терпеть язычество?
– Король Овейн, – снова заговорил Дифнвал, – с уважением относится к верованиям норманнов в нашей стране.
Это объясняло молот, висящий рядом с крестом.
– Верования их он уважает до тех пор, пока нуждается в их мечах, – съязвил я.
– Я не намерен обсуждать это, – отрезал Домналл и посмотрел на моего сына, сидевшего справа от меня. – Как вижу, однако, твой сын христианин? – Мягко спросил он. Я кивнул. – Тогда со временем и, возможно, очень-очень нескоро Беббанбург станет христианским.
Я проворчал что-то нечленораздельное. Меня искушали? Да. Но предложение Константина было таким откровенным и дерзким, что у меня не находилось слов. Домналл, похоже, видел мои колебания.
– Лорд Утред, мы не требуем немедленного ответа, – успокоил он. – Просто хотим, чтобы ты все обдумал. И сообщил о решении через три недели.
– Через три недели?
– В Бургеме, – уточнил шотландец.
– В Бургеме? – озадаченно переспросил я.
– Тебя разве не вызвали? – В голосе его прозвучало удивление.
– Что за Бургем?
– Городок в Камбрии, – пояснил Домналл. – Король Этельстан созвал нас всех, – произнес он с иронией, хотя последние слова буквально сочились ядом. – На витан всей Британии.
– Не слыхал об этом, – пробормотал я, удивляясь, почему Ода ничего мне не сказал. – И вы там будете?
– Нас вызвали, – все тем же язвительным тоном продолжил Домналл. – А когда господин зовет, мы обязаны подчиняться.
Выходит, Этельстан решил устрашить скоттов своим войском и таким образом убедить их отказаться от притязаний на Нортумбрию. И с какой стати, размышлял я, шотландцам являться на это собрание? Потому что Этельстан – сильнейший из королей Британии и потому что за вызовом на переговоры кроется угроза войны. Войны, которой Константин пока не хочет.
Домналл намекает, что Этельстану нужна не только Нортумбрия. Ему нужен также и Беббанбург.
Выходит, моя крепость снова под угрозой, и на этот раз союзников у меня нет.
Мне предстоит ехать в Бургем.

Глава 3

В самом ли деле Константин ожидал, что я приму предложение? Принесу ему клятву верности и передам Беббанбург с его обширными землями Шотландии? Он слишком хорошо меня знал, чтобы рассчитывать на согласие, так что посылал Домналла не ради этого. Шотландцу поручили сообщить мне, что Этельстан тоже хочет заполучить Беббанбург. И я предупреждению поверил, так как соглядатаи в Уэссексе доносили о делах при дворе Этельстана, и вести меня не радовали. Большой дом в Винтанкестере щеголял теперь позолоченными балками, трон был обит алой материей, королевская стража получила алые плащи и окованные серебром шлемы. Этельстан намеревался поразить нас своим величием, а вокруг него роились молодые, амбициозные люди, жаждавшие обрести земли, серебро и собственное величие.
И король всей Британии приказал мне явиться в Бургем.
Вызов доставил священник в сопровождении сорока верховых воинов, на щитах у которых красовалась эмблема Уэссекса в виде дракона, сжимающего в когтях молнию.
– Лорд, король шлет тебе привет, – сказал поп, после чего неуклюже сполз с седла, опустился на колено и вручил мне свиток, перевязанный красной лентой с восковой печатью, на которой оттиснуто было то же самое изображение дракона с молнией. Печать Этельстана.
Я был мрачен, так как Домналл посеял во мне недоверие к Этельстану. Я разрешил въехать в Ворота Черепов только полудюжине западных саксов, да и тем не дал продвинуться дальше конюшен, где скрепя сердце угостил слабым элем и потребовал покинуть мои владения до заката.
– Ты тоже уедешь с ними, – сообщил я попу, молодому человеку с тонкими как пух волосами, блеклыми глазами и хлюпающим носом.
– Лорд, мы очень устали! – воззвал ко мне священник.
– Ну, значит, чем быстрее вы вернетесь домой, тем лучше, – отрезал я, после чего сорвал со свитка ленту.
– Если тебе, лорд, потребна помощь, чтобы прочитать… – начала было поп, потом встретился со мной взглядом и неразборчиво пробормотал что-то.
– До заката, – напомнил я и отошел в сторону.
Это было невежливо, но я был зол.
– Они считают меня слишком старым! – пожаловался я Бенедетте, после того как священник ушел.
– Слишком старым для чего?
– Было время, – продолжил я, не обратив внимания на ее вопрос, – когда Этельстан нуждался во мне! Теперь он полагает, что меня можно не принимать в расчет, что я слишком стар для помощи ему. Я как король в тавлеях!
– В тавлеях? – спросила она, запнувшись на незнакомом слове.
– Ну, ты знаешь – это такая игра, где двигают фигуры по доске. Этельстан считает, что меня загнали в угол, так как я слишком стар, чтобы быстро реагировать и принимать решения.
– Он ведь твой друг!
– Он был моим другом. А теперь хочет избавиться от меня. Ему нужен Беббанбург.
Бенедетта поежилась. День был теплый, но с закатом холодный ветер с моря застонал под высокими карнизами крыши.
– Что сказал тот скотт? А? Он будет защищать тебя?
Я хохотнул безрадостно:
– Им я не нужен. Их тоже интересует Беббанбург.
– Тогда тебя буду защищать я! – пылко заявила женщина. – Сегодня! Мы идем в часовню!
Я ничего не ответил. Если Бенедетта желает помолиться за меня, я пойду с ней, хотя и сомнительно, что ее молитвы перевесят амбиции королей. Если мои подозрения верны, Этельстан хочет заполучить Беббанбург, и Константин тоже, ведь королевству нужна сила. Король Альфред доказал, что мощная крепость – бург вроде Мамесестера или такая твердыня, как Беббанбург, – является самым действенным средством против захватчиков. Так что Беббанбургу суждено стать либо северным оплотом Этельстана, либо сторожем на южной границе Константина, и командовать ею будет не Утред, а человек, пользующийся полным доверием того из королей, который возьмет верх.
Но разве я не доказал, что достоин доверия? Я взрастил Этельстана, научил его сражаться, дал ему трон. Но я не христианин, не красавчик как Ингильмундр, и не льстец из числа тех, кто, по слухам, окружает теперь короля Уэссекса.
Переданное священником послание содержало приказ прибыть в Бургем на встречу с Этельстаном на праздник Зефирина, уж кем бы он там ни был. Мне полагалось привести с собой не более тридцати человек, захватив запас провизии для них на десять дней. Тридцать человек! Да проще было бы просто потребовать от меня бросить меч и открыть нараспашку Ворота Черепов!
Но я подчинился.
Я взял с собой всего тридцать своих воинов.
А еще попросил Эгила Скаллагримрсона составить мне компанию с семьюдесятью одним его норманном.
И вот так мы отправились в Бургем.

* * *

В ночь накануне отъезда в Бургем я побывал в беббанбургской часовне. Нечасто я ходил туда, и уж тем более с охотой, но Бенедетта попросила, и потому я повел ее в холодную ночь к маленькому храму, стоящему рядом с господским домом.
Я предполагал, что мне просто придется потерпеть, пока она помолится, но обнаружил, что Бенедетта обстоятельно подготовилась к визиту, потому как в часовне нас ждали широкое мелкое блюдо, кувшин с водой и фляжка. Алтарь освещали свечи, замерцавшие, когда порыв ветра ворвался в открытую дверь. Бенедетта закрыла ее, набросила капюшон плаща на темные волосы и опустилась на колени перед блюдом.
– У тебя есть враги, – с горечью произнесла она.
– У всякого мужчины есть враги, иначе он не мужчина.
– Я защищу тебя. На колени.
Я неохотно, но подчинился. Мне ли привыкать к женщинам и магии? Гизела бросала рунные палочки, чтобы предсказать будущее, моя дочь использовала заклятия, а давным-давно в одной пещере мне были ниспосланы сны. Колдуны есть и среди мужчин, конечно, и мы их боимся, но женская магия более тонкая.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– Тише! – Она налила воду в мелкое блюдо. И продолжила негромко: – Il malocchio ti ha colpito. 
Я не стал спрашивать о значении этих слов, так как понимал, что они обращены скорее к ней самой, чем ко мне. Бенедетта вытащила пробку из фляжки и очень осторожно влила в воду три маслянистые капли.
– Теперь жди, – велела она.
Капли растекались, поблескивая, образуя фигуры. Ветер стонал под крышей часовни, дверь поскрипывала. Волны бились о берег.
– Есть опасность, – сказала итальянка, глядя на масляный узор.
– Опасность всегда есть.
– Дракон и звезда, – произнесла она. – Они пришли с севера?
– Верно.
– Однако опасность грозит с юга. – В тоне звучало удивление. Она ниже склонилась над блюдом, и капюшон закрыл ее лицо.
Женщина снова замолчала, потом махнула мне:
– Подойди ближе.
Я подполз на коленях к ней.
– Нельзя мне поехать с тобой? – с мольбой спросила она.
– Если там опасно? Нет.
Бенедетта приняла ответ, хотя и осталась недовольна. Она и прежде упрашивала взять ее собой, но я строго-настрого запретил своим воинам брать женщин и не мог сделать исключение для себя.
– Не знаю, подействует ли это, – пробормотала итальянка.
– Это?
– Hai bisogno di farti fare l’affascinò. –  Она поглядела на меня и нахмурилась. – Я должна защитить тебя при помощи… – Бенедетта запнулась, подбирая слово. – Чар?
– Заклинания?
– Вот только женщина, – тон ее по-прежнему был печальным, – способна сотворить его лишь три раза в жизни. Всего три!
– А ты уже использовала три раза?
– Я наложила три проклятия, – подтвердила Бенедетта. – На работорговцев. Три проклятия.
Еще девочкой ее обратили в рабство. Пройдя через весь христианский мир, она оказалась в холодной, дикой Британии, где превратилась в невольницу третьей жены короля Эдуарда. Теперь ей выпала судьба стать моей спутницей. Бенедетта перекрестилась:
– Однако Бог может дать мне сотворить еще одно заклинание, потому что это не проклятие.
– Надеюсь.
– Господь милостив. Он дал мне новую жизнь, и я встретила тебя. И не оставит меня теперь одну. – Она коснулась пальцем масляного пятна. – Ближе.
Я наклонился ниже, и Бенедетта дотронулась испачканным в масле пальцем до моего лба.
– Вот и всё. Когда почувствуешь, что опасность близка, тебе нужно будет сплюнуть.
– Просто сплюнуть? – Я хмыкнул.
– Сплюнуть! – выпалила она, рассердившись на мою усмешку. – Думаешь, Богу, ангелам и демонам что-то большее нужно? Им ведомо, что я сделала. Этого довольно. И твои боги, они тоже знают!
– Спасибо, – смиренно произнес я.
– Ты вернешься ко мне, Утред Беббанбургский!
– Вернусь, – пообещал я.
Если только не позабуду сплюнуть.

* * *

Никто из нас не знал, где находится Бургем, но перепуганный поп, доставивший в Беббанбург вызов, заверил меня, что это в Камбрии.
– Думаю, Бургем расположен где-то к северу от Мамесестера, лорд.
– К северу от Мамесестера много чего расположено, – огрызнулся я.
– В Бургеме монастырь есть, – с надеждой пробормотал поп, но, когда я ничего не ответил, сник. А потом вдруг просиял. – Кажется, там поблизости битва была!
– Кажется?
– Думаю, да! Я слышал про это. Люди говорили, что это была твоя битва. – Он улыбнулся так, будто ожидал, что я улыбнусь в ответ. – По их словам, ты одержал важную победу! На севере, близ великой стены. Говорят, ты… – Голос его ослабел.
Единственная подходившая под описание битва состоялась в Хеабурге, и потому, следуя расплывчатым указаниям попа, мы поскакали на запад вдоль древнеримской стены, пересекающей Нортумбрию. Погода испортилась, с шотландских гор пришел промозглый холодный дождь, и мы медленно продвигались вперед по возвышенностям. Однажды на ночь мы встали лагерем на развалинах каменного римского форта, одного из бастионов великой стены. Я сидел под прикрытием осыпавшейся стены, вспоминая ожесточенную битву под укреплениями Хеабурга. Дождь норовил залить наши костры, и едва ли кто из воинов крепко спал в ту ночь. С рассветом небо прояснилось, робко выглянуло солнце, и вместо того, чтобы идти дальше, мы провели утро, обсушивая одежду и чистя оружие.
– Сдается, мы опоздаем, – сказал я Финану. – Впрочем, мне дела нет. Но не сегодня ли праздник того святого?
– Да вроде так. Не уверен. Завтра, может быть?
– Кто он хоть был-то?
– Отец Кутберт сказал, что это был дурачок-свинопас, ставший папой. Зефирин Глупый.
Я рассмеялся, потом понаблюдал как стервятник парит в полуденном небе.
– Думаю, пора выступать.
– Мы идем в Хеабург? – уточнил Финан.
– Куда-то туда, – ответил я. У меня не было желания возвращаться в то место, но если поп был прав, то Бургем лежал южнее, так что мы последовали по неровной тропе через скалистые холмы и провели ночь в долине Тинана, под укрытием густого леса. На следующее утро под моросящим дождем поднялись из долины, и на далекой вершине холма я увидел Хеабург. Солнечный луч освещал древний форт, оставляя в тени римские рвы, в которых нашли гибель столь многие из моих людей.
Рядом со мной скакал Эгил. Про битву под Хеабургом он не проронил ни слова.
– Чего нам ожидать в Бургеме? – спросил мой друг.
– Неприятностей.
– Ну, значит, ничего нового, – мрачно процедил Эгил.
Это был высокий, приятной наружности норманн с длинными светлыми волосами и здоровенным, как корабельный штевень, носом. Эгил – странник, обретший дом на моей земле и плативший мне дружбой и преданностью. Он сказал, что обязан мне жизнью, потому как я спас его младшего брата Берга от жестокой смерти на валлийском берегу, но думаю, мы давно уже были квиты. Эгил остался, полагаю, потому, что я пришелся ему по душе, как и он мне.
– Говоришь, у Этельстана две тысячи воинов? – осведомился он.
– Утверждают, что так.
– Если мы ему не по душе, то окажемся слегка в меньшинстве, – промурлыкал Эгил.
– Так, самую малость.
– До этого дойдет?
Я покачал головой:
– Он сюда не воевать приехал.
– Тогда что ему тут понадобилось?
– Ведет себя как пес, – проворчал я. – Метит границы своих владений.
Вот что привело его в Камбрию, эту необжитую и необузданную западную область Нортумбрии. На нее облизывались скотты, ирландские норманны претендовали на нее, мы воевали за нее. Теперь вот заявился Этельстан, чтобы водрузить над ней свое знамя.
– Выходит, он и на нас собирается задрать лапу? – поинтересовался Эгил.
– Полагаю, что так.
Эгил коснулся молота на груди:
– Но ему не по нраву язычники.
– Значит, нас он описает более щедро.
– Он хочет, чтобы мы ушли. Они нас называют чужаками. Язычниками и чужаками.
– Ты живешь здесь, – с нажимом сказал я. – Ты теперь нортумбриец. Ты сражался за эту землю, а потому имеешь на нее не меньше прав, чем любой другой.
– Но Этельстану нужно, чтобы мы стали энглийцами. – Норманн старательно выговаривал незнакомое слово. – И хочет, чтобы все энглийцы были христианами.
– Если он желает проглотить Нортумбрию, то придется вместе с мясом съесть и хрящи, – заявил я сердито. – Половина Камбрии населена язычниками! Он хочет обратить их во врагов?
Эгил пожал плечами:
– Выходит, король просто помочится на нас и мы поедем домой?
– Если это его удовлетворит, то да. – Я надеялся, что так и случится, хотя на самом деле ожидал яростной схватки за Беббанбург.
Ближе к вечеру, когда дорога спустилась в широкую, хорошо орошенную долину, мы заметили на юге дым. Не высокий темный столб, говорящий о сожженной усадьбе, а похожую на туман завесу, окутавшую плодородные поля в речной пойме. Это знак большого скопления людей, поэтому мы повернули коней к югу и на следующий день прибыли в Бургем.
Народ обживал это место издавна – древние люди, составлявшие причудливые круги из больших валунов. При виде подобных кругов я касаюсь молота. Боги посещают эти края, вот только какие боги? Иные, чем мои, и гораздо древнее пригвожденного христианского Бога. Христиане, с кем мне доводилось беседовать, утверждают, что эти места дурные. Дьявольские капища, называют они их. Однако Этельстан выбрал одно из таких мест для собрания.
Круги располагались к югу от реки. Я видел два, хотя позже обнаружил поблизости от них третий. Самый большой лежал на западе, и именно там реяли флаги Этельстана: посреди сотен воинов, сотен шатров, сотен грубых шалашей, крытых дерном. Вокруг них горели костры и стояли на привязи кони. Знамен оказалось много. Некоторые были треугольные и принадлежали норманнским ярлам, находились они в южной стороне, у другой речки, воды которой быстро бежали по мелкому каменистому руслу. Ближе к большому кругу развевались флаги, в основном знакомые мне. То были штандарты Уэссекса: кресты и святые, драконы и вздыбленные кони, черный олень Дефнаскира, скрещенные мечи и бычья голова Кента. Все из них мне приходилось видеть в бою – иногда на моей стороне «стены щитов», иногда на противоположной. Присутствовал тут и прыгающий олень Этельхельма, хотя этот род уже не числился среди моих врагов. К друзьям я его причислить бы поостерегся, но давняя распря пресеклась со смертью Этельхельма Младшего. Среди западносаксонских знамен нашлось место стягам Мерсии и Восточной Англии – все их владельцы признавали теперь короля Уэссекса своим верховным правителем. Таково было саксонское войско, пришедшее на север, и, судя по числу знамен, Этельстан привел в Бургем где-то с тысячу воинов.
К западу, над лагерем меньших размеров и особняком расположенным, реяли неведомые мне флаги. Но я разглядел среди них сжимающую крест красную руку, эмблему Домналла, и сделал вывод, что эти шатры и землянки принадлежат шотландцам. А вот южнее я, к своему удивлению, увидел, как колышется на ветру красный драконий стяг Хивела из Диведа. Ближе к нам, прямо за речным бродом, раскинулась дюжина шатров, осененных треугольным стягом Гутфрита со злобно ощерившимся вепрем. Значит, и Гутфрит здесь. Я заметил, что его небольшой лагерь охраняют воины с эмблемой Этельстана в виде сжимающего молнию дракона на окованных железом щитах. Такая же красовалась на флаге Этельстана на высоченном древке из ствола сосны у входа в самый большой каменный круг, а рядом с ним на шесте почти такой же высоты развевался бледный штандарт с крестом цвета запекшейся крови.
– А это чье знамя? – спросил Финан, указав на него.
– Этельстана, наверное.
– И Хивел тут! – удивился ирландец. – Я думал, что он в Риме.
– Уже вернулся, – предположил я. – Или только собирается. Кто скажет? Так или иначе, валлийцы здесь.
– А где наше знамя?
– В Беббанбурге, – был мой ответ. – Я про него забыл.
– А у меня два своих есть, – довольным тоном заявил Эгил.
– Тогда разверни одно. – Мне хотелось, чтобы Этельстан увидел, как треугольный флаг с темным орлом, принадлежащий норманнскому вождю, прибывает в его лагерь.
Мы переправились через брод. Здесь нас встретили западные саксы, охраняющие шатры Гутфрита.
– Ты кто такой? – Мрачного вида воин вскинул руку, приказывая остановиться.
– Эгил Скаллагримрсон.
Я намеренно попросил Эгила возглавить отряд на переправе. По бокам у него ехали воины-норманны, а я и Финан держались позади. Мы остановились еще в реке, вода журчала, доходя коням до бабок.
– И куда едешь? – резко осведомился мрачный.
– Куда хочу, – ответил Эгил. – Это моя страна.
Он хорошо говорил по-энглийски, нахватавшись от девиц-саксонок, так и прыгавших к нему на ложе, но теперь намеренно коверкал слова, как если бы едва их знал.
– Сюда можно только приглашенным. А ты, сдается мне, не входишь в их число.
На подмогу к мрачному подоспели с десяток западносаксонских копейщиков со щитами Этельстана. Кое-кто из людей Гутфрита расположился позади в надежде поглазеть на казавшуюся неизбежной стычку, а все новые уэссекцы спешили на подмогу к своим.
– Я иду туда. – Эгил указал на юг.
– Ты развернешься и отправишься туда, откуда пришел, – посоветовал мрачнолицый. – Вы все и до самого конца: назад, в вашу проклятую страну за морем.
Маленький отряд разрастался в числе с каждой минутой, и по мере того, как весть распространялась со скоростью пожара, из лагеря прибывало все больше саксов, пополняя его ряды.
– Разворачивайтесь, – проговорил мрачный медленно и с угрозой, как если бы обращался к упрямому мальчишке. – И проваливайте отсюда.
– Нет, – сказал я и втиснул своего скакуна в зазор между Эгилом и его знаменосцем.
– Дед, а ты кто такой? – с вызовом спросил сакс, перехватывая копье.
– Убей старого придурка! – заорал один из людей Гутфрита.
Его товарищи принялись издеваться надо мной, приободренные, видимо, присутствием стражников Этельстана. Крикуном оказался парнишка с длинными светлыми волосами, собранными в толстый хвост. Он протолкался между западными саксами и задиристо посмотрел на меня.
– Я тебя вызываю, – заявил юнец.
Всегда найдется глупец, жаждущий репутации, а убить меня – короткий путь к воинской славе. Парень наверняка был хорошим бойцом: крепкий на вид, явно не обделен отвагой, с добытыми в бою браслетами на предплечьях. Он жаждал добыть громкое имя ценой моего убийства. Более того, на него давили сотоварищи, кричавшие мне слезать с коня и сражаться.
– Кто ты такой? – спросил я.
– Меня зовут Колфинн, сын Хэфнира, – ответил молодой человек. – Я служу Гутфриту Нортумбрийскому.
По моей догадке, он был с Гутфритом, когда я преградил им путь бегства в Шотландию, и теперь Колфинн Хэфнирсон мечтал отомстить за унижение. Он бросил мне вызов, и обычай обязывал меня этот вызов принять.
– Колфинн, сын Хэфнира, – повторил я. – Я не слышал про тебя, а между тем знаю всех воинов в Британии, заслуживших славу. Чего я не знаю, так это зачем мне утруждаться и убивать тебя. Колфинн, сын Хэфнира, в чем причина твоей обиды? Из-за чего наша ссора?
На удар сердца вид у парня стал растерянный. У него было открытое лицо с добротно свернутым набок носом, а золотые и серебряные браслеты на руках говорили о том, что молодой воин пережил немало схваток и одержал в них победу. Вот только чего при нем не было, так это меча, как и любого другого оружия. Здесь лишь у западных саксов под началом мрачнолицего имелись мечи и копья.
– Ну так как? – строго спросил я. – Из-за чего наша ссора?
– Ты не должен… – заговорил было угрюмый сакс, но я оборвал его, вскинув руку.
– Из-за чего наша ссора, Колфинн, сын Хэфнира? – снова потребовал я.
– Ты – враг моего короля, – выкрикнул он.
– Враг твоего короля? Да в таком случае тебе придется сражаться с половиной Британии!
– Ты трус! – бросил он мне и шагнул вперед, но остановился, когда Эгил тронул своего скакуна и обнажил меч, носивший имя Аддер. Эгил улыбался. Шумная толпа за спиной у Колфинна попритихла, и это меня не удивило. В улыбающемся норманне с мечом есть что-то, от чего у большинства воинов бегут мурашки по коже.
Я потянул Эгила назад.
– Колфинн, сын Хэфнира, у тебя нет причины ссориться со мной, – заключил я. – А вот у меня причина для ссоры с тобой есть. И мы уладим наш спор в то время и в том месте, какие выберу я. Вот тебе мое слово. А теперь дай нам пройти.
Западный сакс выдвинулся вперед, явно в стремлении настоять на своей зыбкой власти.
– Ты не приглашен, – вновь заладил он. – И должен уйти.
– Да приглашен он, – произнес другой человек. Он только что присоединился к отряду, перекрывавшему нам дорогу, и как у командира саксов на щите у него была эмблема Этельстана. – А ты, Сенвал, – продолжил он, глянув на угрюмого командира, – тупоголовый идиот. Если, конечно, не решил сразиться с лордом Утредом. Уверен, он окажет тебе такую честь.
Недовольный Сенвал проворчал что-то себе под нос, но опустил копье и отступил, позволяя вновь прибывшему подойти ко мне.
– Добро пожаловать, лорд, – поприветствовал тот. – Как полагаю, тебя вызвали?
– Да. А ты кто такой?
– Фраомар Седдсон, лорд. Люди по большей части кличут меня Конопатым.
Я улыбнулся, потому что лицо у Фраомара было густо усеяно веснушками, пересечено белесым шрамом и обрамлено огненно-рыжей шевелюрой. Он посмотрел на Эгила.
– Буду признателен, если ты вложишь меч в ножны, – вежливо попросил сакс. – По указу короля только стражникам разрешается носить мечи в лагере.
– Он охраняет меня, – заявил я.
– Будь любезен, – обратился Фраомар к Эгилу, будто не слыша меня. И Эгил послушно вогнал длинный клинок Аддера в ножны.
– Спасибо, – сказал Фраомар.
Это был человек лет тридцати пяти, уверенный и деловитый. Его приход заставил зевак разбрестись, хотя я и заметил, что люди Гутфрита бросают на меня взгляды, в которых читалось нечто близкое к ненависти.
– Мы подыщем для вас что-нибудь в лагере, – продолжил Фраомар.
Я указал в сторону юго-запада, на промежуток между расположением саксов и валлийцев.
– Вот там подойдет. – Я спешился, бросил Алдвину поводья и зашагал рядом с Фраомаром впереди моего отряда. – Мы последние из прибывших?
– Большинство собралось уже три дня назад, – ответил сакс, а потом как-то замялся. – Они принесли клятвы на праздник святого Варфоломея.
– Разве не святого, как его там… – Я запнулся, не в силах припомнить имя глупого папы. – Когда был Варфоломеев день?
– Позавчера, лорд.
– И что за клятвы? – осведомился я. – Какие?
Последовала очередная смущенная пауза.
– Не знаю, лорд. Меня там не было. И прошу прощения за этого придурка Сенвала.
– Почему? – На самом деле мне хотелось расспросить насчет клятв, но было ясно, что Фраомар не хочет о них говорить, а я и так вскоре все узнаю. Еще мне хотелось разобраться, почему перетрусивший поп намеренно сообщил нам более позднюю дату, но я понимал, что и на этот вопрос Фраомар ответа не даст. – Сенвал – твой человек?
– Он западный сакс. – Его собственный говор выдавал в нем мерсийца.
– И западные саксы все еще косятся на Мерсию? – поинтересовался я. Этельстан сам был уэссекцем, но войско, возведшее его на трон, состояло по большей части из мерсийцев.
Фраомар покачал головой:
– Эта беда не из крупных. Западные саксы понимают, что Этельстан – лучший выбор. Возможно, кое-кто еще ведет старую битву, но таких не много.
Я скривился:
– Только глупец захочет повторения битвы, что случилась при Лундене.
– Ты имеешь в виду сражение у городских ворот, лорд?
– Это было ужасно, – ответил я, не покривив душой. Моим людям пришлось принять на себя удар отборных войск западных саксов. Настоящая бойня, от которой я просыпался подчас по ночам с ощущением неизбежной гибели.
– Лорд, я помню этот бой, – произнес Фраомар.
– Ты был с Этельстаном?
– Скакал вместе с ним. Видел, как сражались твои люди. – Он прошел несколько шагов молча, потом бросил взгляд на Эгила. – Он вправду с тобой?
– Да, – подтвердил я. – Это норманн, поэт, воин и мой друг. Так что он вправду со мной.
– Просто это так странно… – Фраомар не договорил.
– Оказаться среди стольких язычников?
– Язычников, да. А заодно среди треклятых скоттов. Да и валлийцев.
Мне подумалось, что Этельстан поступил очень мудро, запретив ходить по лагерю с оружием всем, кроме, разумеется, стражи.
– Не доверяешь язычникам, скоттам и валлийцам? – уточнил я.
– А ты, лорд?
– Так ведь я один из них. Я – язычник.
Фраомар смутился. Ему следовало сообразить, что я не христианин – если уж моей репутации не хватало, то висящий на груди молот должен был подсказать.
– Но мой отец говорил, что ты был самым лучшим другом короля Альфреда, – сказал он.
Я расхохотался:
– У короля Альфреда не было друзей. Я восхищался им, а он меня терпел.
– Лорд, и король Этельстан должен понимать, что ты для него сделал, – заявил он, однако голосом, в котором послышалось сомнение.
– Думаю, он ценит то, что все мы для него сделали.
– Битва при Лундене была такая, каких мало! – воскликнул Фраомар, явно обрадованный, что я не обратил внимания на его тон в предыдущей фразе.
– Это точно, – подтвердил я и вроде как невзначай добавил: – С того дня мы с Этельстаном не виделись.
Уловка сработала.
– Он переменился, лорд! – Фраомар помедлил, потом сообразил, что должен обосновать свой вывод. – Стал… – новая заминка, – очень важным.
– Это же король.
– Верно. – Голос его прозвучал несколько печально. – Я тоже был бы важным, стань я королем.
– Фраомар Конопатый, а? – предложил я. Он рассмеялся, и момент откровенности остался позади. – Этельстан здесь? – спросил я, указав на большой шатер внутри каменного круга.
– Он поселился в монастыре в Дакоре, – ответил Фраомар. – Это неподалеку. Ты можешь расположиться тут. – Он остановился на широкой полосе луга. – Вода из реки, дрова из рощи – удобно разместитесь. Вечером в церкви служба, но, как понимаю… – Его фраза осталась незаконченной.
– Думаю, ты прав.
– Следует мне сообщить королю о твоем приезде, лорд? – спросил Фраомар, и снова в его голосе почувствовалось какое-то смущение.
Я улыбнулся:
– Этельстан знает, что я здесь. Но если сообщать – твоя работа, то выполняй.
Фраомар ушел, и мы занялись сооружением шалашей. На всякий случай я отрядил Эгила с дюжиной дружинников разведать окрестности. Проблем ждать не стоило – при таком количестве воинов Этельстана вряд ли какому-нибудь шотландцу или валлийцу вздумается затеять войну. Просто я плохо помнил эту часть Камбрии и в случае неприятностей хотел знать, как лучше избежать их.
Шатров я с собой не захватил. Бенедетта предлагала скроить один из парусины, но я заверил ее, что мы вполне привычны к походным условиям, да и вьючные наши лошади и так уже нагружены тяжелыми бочонками с элем, бочками с мукой и мешками с вяленым мясом, сыром и рыбой. Вместо шатров мои люди нарубили боевыми секирами сучьев, связали их ивовыми ветками и сложили из них немудреные шалаши с односкатной крышей. Потом покрыли их вырезанными при помощи ножей кусками дерна, а пол устлали папоротником. Чтобы сделать работу более увлекательной, объявили соревнование: у кого шалаш получится лучше. Постройку-победительницу, впечатляющую хижину из дерна размером почти с небольшой дом, мне предстояло делить с Финаном, Эгилом и его братом Торольфом. Естественно, нам полагалось рассчитаться со строителями рубленым серебром, элем и добрым словом, что мы и сделали. Потом наблюдали, как двое парней, срубив и очистив от коры высокий ствол лиственницы, поднимают на нем орлиный стяг Эгила. К тому времени солнце клонилось уже к закату, и мы развели костры. Около дюжины моих воинов-христиан отправились туда, где сотни верующих слушали проповедь священника, мы же с Финаном, Эгилом и Торольфом сидели, глядя на пляшущие языки пламени.
Я размышлял о клятвах, об атмосфере напряжения, накрывшей лагерь, для поддержания порядка в котором требовались сильные отряды копейщиков, о вещах, о которых умалчивал Фраомар, и о том, почему меня вызвали в Бургем на несколько дней позже, чем собрались все остальные. Думал и про Этельстана. Во время последней нашей встречи он благодарил меня за Лунден, воздал мне хвалу под приветственные крики. В придачу к Лундену он получил изумрудную корону. Однако с того далекого дня король не отправлял мне никаких сообщений и не оказывал никаких почестей. Я вот уплатил людям серебром за построенный для меня шалаш, а сам не получил ничего за подарок в виде целого королевства.
Wyrd bið ful ãræd. 
Судьбы не избежать.
Проповедь закончилась, люди разошлись по своим жилищам, а кучка монахов в рясах с капюшонами принялась с песнопениями обходить лагерь. Первый монах нес фонарь, около дюжины собратьев сопровождали его, распевая низким и мрачным голосом.
– Христианская магия? – поинтересовался Торольф.
– Просто молятся о мирной ночи. – Финан осенил себя крестом.
К нашим шалашам монахи не подошли, но развернулись и направились обратно, туда, где горели костры, освещавшие вечернюю проповедь. Голоса их стали затихать, потом из валлийского лагеря донесся звонкий женский смех.
Эгил вздохнул:
– И почему мы не взяли своих женщин?
– Потому что они нам ни к чему, – ответил Финан. – Тут собрались все шлюхи, обитающие между Кайр-Лигвалидом и Мамесестером.
– Эге! – Эгил расплылся в ухмылке. – И чего ради тогда я торчу тут с вами тремя?
– Можешь воспользоваться вон той рощицей, – сказал я, кивнув на юг, в сторону кучки темных деревьев, росших между нами и лагерем валлийцев.
И увидел стрелу.
В озаренной огнями ночи стрела показалась лишь на миг: мимолетной искрой сверкнул в пламени костра стальной наконечник и мелькнуло серое оперение. Летела она в нашу сторону. Толкнув Финана влево, а Эгила вправо, я сам бросился наземь, и стрела скользнула поверх левого моего плеча, пробив плащ.
– Уходим! – крикнул я, и мы все четверо отползли от костра в тень. Тут вторая стрела вылетела из темноты и вонзилась в дерн. – Ко мне!
Я находился в безопасности позади шалаша, укрытый от лучника, выпускавшего стрелы из ивовой рощицы.
Эгил, Торольф и Финан подбежали ко мне. Дружинники, встревоженные моими криками, вышли из жилищ.
– У кого есть оружие? – спросил я. В ответ раздался хор голосов, и я, не теряя времени, велел следовать за мной.
Я побежал к ивам. Поначалу принял влево, подальше от горящих костров, но понимал, что вопреки этой мелкой предосторожности меня все равно увидят. Похоже, лучник один: будь их двое или трое, в нас устремилось бы несколько стрел. Еще я не сомневался, что стрелявший уже сбежал. Он должен был видеть, как к нему приближаются два десятка человек, на обнаженных мечах которых играют блики огней, и если только не намеревался расстаться с жизнью, то наверняка дал деру. Тем не менее хода я не сбавлял.
– Беббанбург! – завопил я, и воины подхватили боевой клич.
Все еще вопя, мы вломились в ивовый подлесок, ломая ветки и побеги. Новых стрел не было, и постепенно все затихли. Я остановился в тени толстого ствола.
– А из-за чего шум поднялся? – поинтересовался Берг.
– Вот из-за чего, – сказал Финан и потянул за стрелу, до сих пор торчащую у меня из плаща. Он выдернул ее и повернулся к свету. – Черт, длинное древко!
– Отступи в тень, – велел я ему. – И вы все тоже.
– Ублюдок давно ушел, – проворчал ирландец. – Так что никто нас не увидит.
Луны не было, но костры нашего и валлийского лагерей освещали деревья красноватым светом. Я вдруг расхохотался.
– Что такое? – спросил Эгил.
– Нам вроде как не полагается иметь оружие, – напомнил я и указал на людей в рощице, каждый из которых сжимал меч или секиру. На подмогу из шалашей спешили еще воины, и все с оружием наголо.
Эгил прошел с частью своих парней до южного края зарослей, но не дальше. Норманны просто постояли на опушке, вглядываясь в ночь и пытаясь увидеть растворившегося в ночи лучника.
Финан взвесил стрелу на руке.
– Она не из короткого лука, – угрюмо процедил он.
– Верно.
– Это охотничий лук. – Его пальцы пробежали по оперению. – Один из тех, какие в ходу у валлийцев.
– Ими и некоторые из саксов пользуются.
– Но редко. – Попробовав острие пальцем, он поморщился. – Недавно заточенное. Эрслинг хотел тебя убить.
Я поежился, вспомнив тот проблеск в темноте. Темноты, кстати, оставалось все меньше, потому что в рощицу сбегались, привлеченные шумом, все новые люди с факелами. Ближе всех располагались валлийцы, и они прибыли первыми во главе с верзилой, закутанным в меховой плащ и с огромной боевой секирой в руках. Он сердито пролаял вопрос на своем языке и, похоже, ничуть не озаботился, когда мои люди вскинул мечи, останавливая его. Но прежде чем кто-то успел нанести удар, верзилу оттолкнул в сторону высокий поп с плешью на голове. Священник уставился на меня.
– Лорд Утред! – воскликнул он удивленно. – Беда следует за тобой!
– Она меня настигла, отец Анвин, – сказал я. – И я очень рад встрече с тобой.
– Теперь епископ Анвин, – поправил меня он, после чего адресовал резкую тираду верзиле. Тот неохотно опустил здоровенный топор.
Анвин оглядел рощицу, полную моих людей и ярко освещенную факелами, которые принесли валлийцы. При виде такого множества языческих амулетов священник хмыкнул:
– Лорд Утред, по-прежнему вращаешься в дурном обществе? И к чему весь этот шум? Тебе разве не известно, что была служба? Епископ Освальд читал проповедь! – Анвин помедлил, глядя на меня. – Епископ Освальд!
– Мне полагается знать, кто это такой? – процедил я. Тон Анвина заставлял предположить, что епископ Освальд – известная личность, но мне-то какое дело? За долгую жизнь я по горло насытился христианскими проповедями.
– А ты почему не слушал? – спросил я у Анвина.
– С какой это стати проклятый саксонский епископ будет поучать меня, как себя вести? – парировал Анвин, и его вытянутое угловатое лицо, обычно такое суровое, расплылось в широкой улыбке.
Мы повстречались с ним много лет назад на валлийском берегу, где мои дружинники и воины короля Хивела избивали викингов Ронгвальда. Именно там Хивел сохранил жизнь Бергу.
– Так чего ты тут орешь-то? – вспомнил Анвин. – Мыши испугался?
– Вот чего, – сказал я, беря у Финана стрелу.
Анвин взял ее у меня, взвесил на руке и нахмурился. Догадываясь, видимо, о ходе моих мыслей, он покачал головой:
– Это не один из наших людей. Пошли поговорим с королем Хивелом.
– Разве он не в Риме?
– Ты думаешь, я предложил бы тебе пойти со мной, будь король в Риме? – отрезал епископ. – От одной мысли, что придется терпеть твое общество в течение столь долгого путешествия, меня кидает в дрожь. Хивел желает встретиться с тобой. По какой-то непонятной причине у него сложилось хорошее мнение о тебе.
Но прежде чем мы успели тронуться в путь, с западной стороны к рощице подтянулись еще люди с факелами. У большинства из них имелись щиты с Этельстановой эмблемой в виде дракона с молнией. Возглавлял их молодой человек на роскошном сером коне. Он вынужден был пригнуться, проезжая под ветками, потом осадил скакуна рядом со мной.
– У тебя меч, – рявкнул он и обвел взглядом всю нашу вооруженную толпу. – Король распорядился, что только караульные могут носить оружие.
– Я караульный, – заявил я.
Ответ его разозлил, на что и был расчет. Воин уставился на меня. Он был молод, двадцать один или двадцать два года от роду, с гладким мальчишеским лицом. Ясные голубые глаза, светлые волосы, длинный нос и надменное выражение. По правде говоря, это был привлекательный мужчина, и привлекательности ему добавляли дорогая кольчуга и толстая золотая цепь на шее. В руке он держал обнаженный меч, и я видел, что тяжелое перекрестье рукояти тоже отливает золотом. Он продолжал смотреть на меня все с той же гримасой надменности.
– И кто это тут у нас такой? – осведомился юнец.
Один из воинов собрался было ответить, но его остановил Фраомар, прибывший вместе с молодым человеком. Фраомар улыбался, как и Анвин.
– Я караульный, – повторил я.
– Старик, ко мне следует обращаться «лорд», – сказал всадник, потом наклонился в седле и поднял меч с золотым перекрестьем так, что острие указывало на мой молот. – Называй меня лордом. И убери с глаз долой дьявольскую штуку, что висит у тебя на шее. Ну, так кто ты такой?
Я усмехнулся:
– Я человек, который вгонит Вздох Змея тебе в задницу и отрежет язык, кусок ты дерьма с крысиной мордой!
– Хвала Господу! – поспешно воскликнул епископ Анвин. – Лорд Утред еще не разучился говорить на языке ангелов.
Меч опустился. На лице юнца отразилось удивление. А еще, к моему удовольствию, испуг.
– И обращайся ко мне «лорд»! – пророкотал я.
У него не нашлось слов. Конь его заржал и отступил в сторону, а епископ Анвин сделал еще шаг вперед.
– Лорд Элдред, все в порядке, – сказал священник. – Мы тут собрались исключительно потому, что королю Хивелу захотелось снова повидаться с лордом Утредом.
Так вот он какой, этот Элдред, еще один излюбленный спутник Этельстана! Юнец свалял дурака, решив, будто близость к королю делает его неуязвимым, и вдруг обнаружил, что его маленький отряд столкнулся с превосходящим противником в лице недовольных валлийцев и недружелюбных норманнов, а те и другие – враги саксов.
– Оружие не дозволяется носить в лагере, – повторил Элдред, но уже без прежнего апломба.
– Ты это мне говоришь? – резко спросил я.
Юнец замялся.
– Нет, лорд, – ответил он, едва не подавившись последним словом, потом дернул поводьями, разворачивая коня, и поскакал прочь.
– Бедный мальчик! – Анвин явно забавлялся. – Кстати, лорд, этот бедный мальчик способен причинить тебе немало бед.
– Пусть попробует, – огрызнулся я.
– Но сначала с тобой побеседует король Хивел. Он будет рад тебя видеть. Идем, лорд.
Захватив Финана, Эгила и Берга, я отправился к королю.

* * *

Немало королей доводилось мне встречать. Некоторые, например Гутфрит, были дураками. Другие метались из крайности в крайность, не зная, что делать. И лишь немногие, очень немногие, внушали преданность себе. Одним таким был Альфред, Константин из Альбы – другим, а третьим оказался Хивел Диведский. Ближе всего из этой троицы я знал Альфреда. После его смерти многие спрашивали у меня, каким он был, и я неизменно отвечал, что это был человек настолько же честный, насколько умный. Правда ли это? Альфред умел лукавить не хуже Константина или Хивела, но для всех троих хитрость всегда служила тому, что в их понимании являлось благом для народа. Я частенько не соглашался с Альфредом, но доверял ему, поскольку это был человек слова. С Константином мы встречались редко, но знавшие его часто сравнивали шотландского правителя с Альфредом. Альфред, Константин и Хивел – три величайших короля моего времени, и все обладали мудростью и врожденным даром повелевать. Больше прочих мне нравился Хивел. Он отличался легкостью в обращении, которой не хватало Альфреду, а душа у него была такой же широкой, как его улыбка.
– Боже мой! – воскликнул он, увидев меня. – Вы только посмотрите, что за дурной ветер ворвался в мой шатер! Я было решил, что это свинья перднула!
– Государь! – Я поклонился.
– Садись, приятель, садись. Конечно, король сайсов наслаждается роскошью большого монастыря, а нам, бедным валлийцам, приходится довольствоваться… – Он обвел рукой громадный шатер, устланный густыми коврами, обогреваемый жаровнями, обставленный скамьями и столами и освещенный множеством высоких, толстых свечей. – Вот этой жалкой лачугой!
Он повернулся и бросил что-то по-валлийски слуге. Тот принес мне полный вина рог. В шатре присутствовало еще человек десять. Они сидели на скамьях вокруг жаровни и слушали арфиста, играющего в тени. Хивел махнул музыканту, призывая к тишине, и улыбнулся мне:
– Лорд Утред, ты еще жив! Я рад.
– Государь очень любезен.
– Эге, да он ко мне подлизывается! – Хивел обращался к собравшимся в шатре, большая часть которых, как я подозревал, не понимала саксонского. Но они все равно заулыбались. – Я был любезен с его святейшеством папой, страдавшим от болей в суставах. Посоветовал бедолаге растереть их смесью из животного воска и козлиной мочи, но разве он ко мне прислушался? Ничего подобного! Лорд Утред, а ты не страдаешь от боли в суставах?
– Частенько, лорд король.
– Козлиная моча! Растирайся ею, приятель, растирайся! От этого, может, и исходящий от тебя запах лучше станет!
Он ухмыльнулся. Хивел выглядел в точности таким, каким я его помнил: коренастый, с широким обветренным лицом и глазами, в любой миг готовыми вспыхнуть веселыми искорками. Возраст выбелил его подстриженную бородку и короткие волосы, поверх которых возлежала простая корона из позолоченной бронзы. По виду ему было лет пятьдесят, но выглядел он крепким. Он махнул рукой моим спутникам.
– Присаживайтесь все, ну же! Тебя я помню. – Он указал на Финана. – Ты ирландец?
– Да, государь.
– Финан, – напомнил я.
– Ты дрался как демон, точно! Вот ведь ты бедолага – мне представлялось, ирландцу должно хватить ума не сражаться за лорда из сайсов, а? А ты кто такой? – Он кивнул на Эгила.
– Эгил Скаллагримрсон, государь. – Эгил поклонился, потом коснулся локтя Берга. – А это мой брат Берг Скаллагримрсон. Он хочет поблагодарить тебя.
– Меня? С какой стати норманну меня благодарить?
– Лорд король, ты пощадил мою жизнь. – Берг покраснел и поклонился.
– Неужели?
– На берегу, – подсказал я. – Где ты убил Рогнвальда.
Вспомнив о том бое, Хивел помрачнел и перекрестился:
– Правда, то был дурной человек. Я не нахожу удовольствия в смерти, но вопли того типа, словно бальзам галаадский, ублажают мою душу. – Король посмотрел на меня. – Он честен? – Его голова повернулась к Бергу. – Хороший ли он человек?
– Очень хороший, ваше величество.
– Но не христианин, – сухо заметил валлиец.
– Я поклялся привить ему веру. Ибо таково было условие, при котором ты пощадил его жизнь. И я не нарушил своего слова.
– Но он рассудил иначе?
– Да, государь.
– Мир полон дураков, не так ли? А почему, мой добрый епископ, ты держишь в руках стрелу? Решил меня заколоть?
Анвин объяснил, что произошло под покровом темноты. Говорил он по-валлийски, но мне не требовался переводчик, чтобы уловить смысл. Когда епископ закончил, Хивел сердито хмыкнул и взял у Анвина стрелу.
– Лорд Утред, ты полагаешь, что это сделал кто-то из моих людей? – спросил он.
– Не знаю, ваше величество.
– Стрела убила тебя?
Я улыбнулся:
– Нет, лорд король.
– Значит, это не один из моих парней. Мои бьют без промаха. Да и стрела не из наших. Мы оперяем их гусиными перьями. А эти выглядят как орлиные. – Он бросил стрелу в жаровню, и сухое ясеневое древко сразу занялось. – В Британии есть еще люди, которые пользуются длинным охотничьим луком. Мне приходилось слышать, что это искусство понемногу практикуют в Легесестерскире.
– Искусство это редкое, лорд король.
– Что есть, то есть. И мудрость, лорд Утред, тоже редка, а тебе мудрость очень понадобится.
– Неужели?
Хивел указал на человека, сидящего рядом с ним. Его лицо скрывалось под низко надвинутым капюшоном.
– Лорд Утред, странные гости у меня сегодня! – жизнерадостно воскликнул Хивел. – Ты, твои язычники, а вот теперь и новый друг из далекой страны.
Вонь от горящих в жаровне перьев наполнила шатер, когда человек скинул капюшон и я увидел перед собой Селлаха, старшего сына Константина, принца Альбы.
Я склонил голову.
– Ваше высочество, – произнес я и подумал, что Хивел прав: без мудрости мне не обойтись.
Меня окружали враги Этельстана.

Глава 4

Некогда, много лет назад, Селлах был заложником, и за тот год, что он прожил у меня, я проникся к нему симпатией. Но тогда принц был мальчишкой, теперь же стал мужчиной в цвете лет. Внешне он походил на отца: те же коротко постриженные каштановые волосы, голубые глаза и серьезное выражение лица. Селлах осторожно улыбнулся, но ничего не сказал.
– Ты ведь наверняка согласишься, – заявил Хивел, – что такое событие как съезд королей Британии стоит отметить?
– С какой стати, ваше величество?
Уловив мой скепсис Хивел улыбнулся:
– Лорд Утред, как думаешь, зачем нас тут собрали?
Я дал ему тот же самый ответ, что и Эгилу по пути в Бургем.
– Он, как пес, метит свою территорию.
– Выходит, король Этельстан решил помочиться на нас? – усмехнулся Хивел. Я кивнул, Селлах поморщился. – Или же, – взгляд валлийца устремился к крыше шатра, – он делает метки за пределами своих границ? Расширяет владения?
– Разве? – отозвался я.
Хивел пожал плечами:
– Лорд Утред, тебе лучше знать. Ты ведь его друг, не так ли?
– Я считал себя таковым.
– Ты сражался за него! В народе до сих пор ходят легенды о твоем сражении при лунденских воротах!
– Государь, рассказы про битвы часто преувеличивают. Два десятка человек устроят драку, а в песнях она превращается в героическое кровопролитие.
– Это точно, – радостно согласился Хивел. – Но я люблю поэтов! Благодаря им мои жалкие стычки разрастаются до размеров побоища при Бэдоне! – Он хитро улыбнулся и обратился к Селлаху: – Вот то была великая битва, лорд принц! Войска исчислялись тысячами! И мы, бритты, устроили сайсам настоящую резню в тот день! Они валились под нашими копьями, как спелая пшеница под серпом. Уверен, лорд Утред тебе поведает.
– Это случилось триста лет назад, – сказал я. – Или четыреста. Даже я не настолько стар!
Хивел хмыкнул:
– А теперь вот король сайсов заявляется, чтобы помочиться на нас. Ты прав, лорд Утред. Он выдвинул перед королем Константином почти те же самые условия, которые предъявил мне год назад. Тебе известны эти условия?
– Я слышал, что они довольно суровы.
– Суровы?! – Хивел вдруг помрачнел. – Твой король Этельстан затребовал двадцать четыре фунта золота, триста фунтов серебра и десять тысяч голов скота в год. В год! До самого второго пришествия! А еще мы обязаны поставлять ему соколов и гончих! Каждую весну нам следует посылать в Глевекестр сто птиц и двести охотничьих собак, чтобы он мог выбрать лучших.
– И ты платишь? – Я задал вопрос, хотя уже знал ответ.
– А какой у меня выбор? В его распоряжении армии Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии. У него флот, а в моей стране до сих пор полно мелких королевств, которые грызут меня как блохи. Я могу бросить вызов Этельстану! Но чем это все закончится? Если мы откажемся платить, он заявится к нам со всей своей ордой, корольки присоединятся к нему, и Диведу наступит полный конец.
– Значит, будешь платить до второго пришествия? – спросил я.
Хивел мрачно улыбнулся:
– Лорд Утред, до конца времен далеко, а колесо Фортуны имеет свойство вращаться, разве не так?
Я посмотрел на Селлаха:
– У твоего отца он потребовал столько же, лорд принц?
– Больше, – бросил Селлах.
– А теперь он хочет добавить к своей орде и нортумбрийскую армию, – продолжил Хивел. – Лорд Утред, он мочится за пределами своих владений. Он мочится на тебя.
– В таком случае он делает ровно то, что и ты, – спокойно возразил я. – Разве не так ты поступаешь с корольками, донимающими тебя как блохи? Или как поступает твой отец, – я повернулся к Селлаху, – или как поступил бы он с Овейном из Страт-Клоты или с Гебридским королевством. Или… – Я помедлил, но решил-таки это сказать: – Как ты хотел бы поступить с моими землями.
Селлах просто смотрел на меня. Он наверняка знал о визите Домналла в Беббанбург, но никак этого не выдал.
Хивел, должно быть, уловил возникшее между нами напряжение, но сделал вид, что ничего не происходит.
– Король Этельстан заявляет, что вершит мир! – заявил он. – Разве не большинство христиан стремится к этому?
– Мир? – переспросил я таким тоном, будто никогда прежде не слышал этого слова.
– И вершит он его, заставив нас собраться в этой богом забытой дыре и признать его нашим… – Тут он помедлил. – Как бы точнее выразиться? Нашим верховным королем?
– Monarchus Totius Brittaniae,  – раздался гнусавый голос из тени в глубине шатра. Посмотрев туда, я разглядел сидящего на скамье священника. – Монархом всей… – начал было переводить поп.
– Мне известно, что это значит, – перебил я его.
– И монарх всей Британии будет попирать нас своей пятой, – тихо сказал Хивел.
– Мочиться на нас, – сердито добавил Селлах.
– А чтобы поддерживать этот христианнейший мир, – продолжил Хивел, – нашему верховному королю потребуется сильный гарнизон на своих границах.
– Христианский гарнизон, – вставил Селлах.
Я снова промолчал. Хивел вздохнул:
– Лорд Утред, ты понимаешь, о чем мы говорим. Больше нам ничего не известно. Люди присягали Этельстану, как послушные дети! Я поклялся хранить мир, как и Константин. Даже Гутфрит преклонил колени.
– Гутфрит?!
На лице Хивела выразилось отвращение.
– Он квакал как лягушка и поклялся предоставить войскам Этельстана кров в его стране. Все эти клятвы засвидетельствованы священниками. Они записали их на пергаменте, запечатали воском и раздали нам копии. Вот только одна клятва была дана в тайне. И все мои лазутчики не смогли разузнать, в чем она заключалась. Известно лишь, что на колени перед королем вставал Элдред.
– И не в первый раз, – ввернул Селлах ехидно.
Я пропустил это мимо ушей.
– Элдред дал клятву? – переспросил я у Хивела.
– Дал. Вот только какую? Нам это не известно. После клятвы с Элдредом никто не смог побеседовать, зато нам сообщили, что теперь он олдермен и мы должны называть его лордом! Но олдермен чего? Или где?
Наступила тишина, если не считать легкого шороха капель по крыше шатра; дождь налетел и быстро прошел.
– Мы не знаем где? – спросил я.
– В Камбрии? – предположил Хивел. – Или в Нортумбрии?
– А может, в Беббанбурге? – буркнул Селлах.
Я отвернулся и сплюнул.
– Не нравится мое гостеприимство? – с иронией осведомился Хивел.
Я сплюнул вновь, выполняя обещание, данное Бенедетте, потому что не хотел верить в предположения Селлаха.
– Я только что повстречался с Элдредом, – сообщил я Хивелу.
– Ого! Я бы тоже сплюнул. Надеюсь, ты не забыл, что его следует называть лордом?
– Помнится, я обозвал его куском дерьма с крысиной мордой или вроде того.
Хивел расхохотался, потом встал. Мы тоже поднялись.
– Время позднее, – сказал валлиец. – Но я бы хотел прогуляться с тобой, лорд Утред.
У входа в шатер ждали два десятка моих людей. Они потянулись за нами, как и в два раза большее число воинов Хивела.
– Едва ли твой лучник попытается снова, – предположил король. – Но лучше уж поостеречься, да?
– Не попытается.
– Это не один из моих людей, отвечаю. Я не в ссоре с Беббанбургом.
Мы медленно шли в направлении огней, отмечавших мой лагерь. Несколько шагов проделали молча, потом Хивел остановился и тронул меня за локоть:
– Лорд Утред, колесо Фортуны вращается медленно, однако оно вращается. Ныне не мой счастливый час, но он придет. Вот только я сомневаюсь, что Константин захочет ждать поворота колеса.
– И тем не менее он дал Этельстану клятву?
– Когда на твоей границе объявляется король во главе трех тысяч воинов, какой у тебя остается выбор?
– Трех тысяч? Я слышал, что их только две тысячи.
– Две тысячи вокруг Эофервика и еще по меньшей мере тысяча здесь. А король Константин не хуже любого другого умеет считать щиты. Его принудили дать обещание не вмешиваться в дела Нортумбрии и заплатить дань. Он уступил.
– Значит, он связан клятвой, – пробормотал я.
– Вы с Этельстаном тоже связали себя взаимной клятвой, однако всем в Британии известно, что с нею сталось. Король обещал не вторгаться в твою страну, и вот он здесь. Лорд Утред, мы с тобой следуем старинным обычаям и верим в силу клятв, но теперь есть такие, кто говорит, что клятва, данная под принуждением, вовсе не обязательна.
Я поразмыслил над этим.
– Возможно, они правы. Какой же это выбор, если тебе меч приставят к горлу?
– Выбор есть: не давать клятву! Подписать вместо этого договор, допустим. Но поклясться на копье Карла Великого? На том самом острие, что пронзило бок Господа нашего? – Он вздрогнул.
– Но ты ведь поклялся? – Я предположил, что вопрос раздосадует его.
Вместо этого валлиец развеселился. Он хмыкнул, затем снова тронул меня за локоть, предлагая продолжить прогулку.
– Я поклялся хранить мир, не более того. А что касается дани? Я согласился ее платить, но клятвы не давал. Сказал, что не могу связывать моих преемников, и мальчишка меня понял. Лорд Утред, его это не обрадовало, но он не дурак и не хочет проблем с валлийцами, пока взгляд его устремлен на север.
– А как Константин? – поинтересовался я. – Он сдержит свою клятву?
– Нет, если намерен сохранить трон. Его лорды будут недовольны тем, что король позволил себя унизить, а скотты – народ гордый. – Хивел проделал еще несколько шагов в молчании. – Константин – хороший человек, хороший христианин и, уверен, хороший король, но он не может позволить себе быть униженным. Так что этой клятвой он купил какое-то время. Будет ли Константин верен клятве? Данной Этельстану, этому мальчишке, нарушающему свои обещания? Лорд Утред, хочешь мое мнение? Константин не станет долго ждать, а его королевство сильнее моего, намного сильнее!
– Думаешь, он пойдет на юг?
– Думаю, он не позволит надеть на себя ярмо. Мне бы и самому хотелось поступить так же, но теперь, если я хочу сохранить свою страну, мне нужен мир с сайсами. Но Константин? Он замирился со Страт-Клотой и сделает то же самое с Гиблеаханом с Гебрид и с дикими зверями, что населяют Оркнейяр, и тогда у него не останется врагов на севере и будет войско, способное бросить вызов Этельстану. На месте молодого Этельстана я бы обеспокоился.
Мне вспомнились дракон и падающая звезда: оба явления пришли с севера и оба, если Хивел прав, предвещали войну.
– Я молюсь о мире, – продолжил Хивел, словно прочитав мои мысли, – но боюсь, что грядет война. – Голос его стал ниже. – Это будет большая война, и Беббанбург, по рассказам, хотя и неприступный, окажется малым местечком, зажатым между сильными державами.
Он остановился и положил мне руку на плечо.
– Лорд Утред, хорошенько подумай, прежде чем выбрать сторону. Хорошенько подумай. – Король вздохнул и поднял взгляд к затянутому облаками небу. – Завтра будет дождь. Я желаю тебе спокойного сна.
Я поклонился:
– Спасибо, ваше величество.
– Хоть ты и сайс, – бросил Хивел, уже уходя, – но мне всегда приятно встречаться с тобой!
Встреча с ним тоже была удовольствием, по меньшей мере в своем роде. Так, значит, Элдред стал олдерменом. Вот только чего? Нортумбрии? Камбрии?
Или Беббанбурга?
Спал я плохо.

* * *

Финан той ночью взял на себя первую стражу, расставив вокруг наших шалашей дюжину караульных. Поболтав немного с Эгилом, я устроился на ложе из папоротника. Когда проснулся на рассвете, шел дождь. Налетевший с востока ливень затушил костры и вычернил небо. Эгил настоял, чтобы часть его людей пошла в дозор вместе с моими, но лишь одному из них нашлось о чем доложить.
– Господин, я видел полярную сову, – сообщил мне норманн. – Она летела низко.
– В какую сторону?
– На север, господин.
На север, в направлении маленького лагеря Гутфрита. То был знак. Сова олицетворяет мудрость. Но она улетала от меня? Или указывала на меня?
– Эгил еще здесь? – спросил я у норманна.
– Ушел перед рассветом.
– Куда ушел? – Ко мне присоединился Финан, закутавшийся от дождя в плащ из тюленьей шкуры.
– На охоту, – сказал я.
– На охоту? В такую непогоду?
– Вчера вечером он говорил, что заметил за рекой вепря. – Я махнул рукой в сторону юга, потом снова обратился к норманну. – Сколько человек он взял?
– Шестнадцать, господин.
– Обогрейся и отдохни немного, – велел я воину. – А мы с Финаном разомнем коней.
– У нас для этого слуги есть, – проворчал ирландец.
– Только ты и я, – был мой ответ.
– Что, если Этельстан пришлет за тобой?
– Значит, обождет, – бросил я и приказал моему слуге Алдвину седлать коней.
Затем при налетающем порывами ветре и моросящем дожде мы с Финаном поскакали на север. На моем друге, как и на мне, была боевая кольчуга, кожаная поддевка которой от дождя стала сальной, холодной и сырой. Я надел шлем, а на боку у меня висел Вздох Змея. Вокруг раскинулись шатры и шалаши воинов Британии, которые собрались скрепя сердце по призыву Этельстана.
– Погляди на них, – сказал я, пока наши лошади выбирали дорогу. – Этих людей собрали здесь, чтобы заключить мир, но все они до единого ждут войны.
– Ты тоже? – спросил Финан.
– Война грядет, и что я намереваюсь сделать, так это укрыться за стенами Беббанбурга и отгородиться от всего остального мира.
– И ты думаешь, мир оставит тебя в покое? – буркнул Финан.
– Нет.
– Твои земли разграбят, скот перебьют, усадьбы предадут огню, а поля опустошат, – перечислил он. – Какой тогда тебе прок в высоких стенах?
– Ты полагаешь, Этельстан на самом деле передал Беббанбург Элдреду? – спросил я вместо ответа. Этот вопрос не давал мне спать ночью.
– Он дурак, если так поступил, – проворчал Финан. – Неужели ты нужен ему в качестве врага?
– У него тысячи воинов, – отозвался я. – А у меня сотни. Чего ему бояться?
– Тебя, – напомнил ирландец. – Меня. Нас.
Я улыбнулся и повернул на восток. Мы ехали вдоль северного берега реки Лаутер, которая вздулась благодаря буре. Вода, бурля и пенясь, бежала по ее каменистому руслу. Лагерь Гутфрита, съежившийся под холодным дождем и ветром, лежал слева от нас. Людей там видно было мало, большинство укрылось от непогоды. С полдюжины женщин тащили в деревянных ведрах воду из реки. Они с опаской посмотрели на нас, потом понесли тяжелую ношу туда, где дымили пережившие ночной дождь костры. Я осадил скакуна и обвел взглядом палатки Гутфрита.
– Мне Этельстан приказал взять всего тридцать человек, – обратился я к спутнику. – А сколько народа у Гутфрита, как думаешь?
Финан пересчитал крыши:
– Сотня по меньшей мере. – Он поразмыслил, потом нахмурился. – По меньшей мере сотня! Тогда что мы тут торчим? – Ирландец ждал ответа, но я молчал и только смотрел на лагерь Гутфрита. – Ты из себя мишень решил сделать?
– Для лучника? Ни один лук не выстрелит в такой дождь, тетива намокнет. К тому же вон те парни наблюдают. – Я кивнул в направлении отряда западносаксонских всадников, ждавших на дороге по ту сторону лагеря Гутфрита. Дорога пересекала вброд реку Эмотум, а потом вела на север к шотландским землям. Скорее всего, наблюдали за бродом те самые воины, что остановили нас на пути, – воины, на которых возложена была задача блюсти порядок.
– Поедем дальше на восток, – предложил я.
По ходу нашей прогулки ярость дождя несколько поутихла, ветер уже не задувал с такой силой, а над горами на востоке низко плыли более светлые, чем прежде, облака. Мы следовали реке мимо небольших рощиц и чахлых пастбищ.
– Так, значит, Гутфрит присягнул Этельстану? – произнес я.
– Но все равно будет воевать на стороне Константина, – проворчал Финан.
– Вероятно. – У меня из головы не выходил совет Хивела тщательно выбирать сторону. Мой род владел Беббанбургом в течение без малого четырех веков, хотя нас окружали королевства чужеземцев-северян, данов или норманнов. Теперь Нортумбрия осталась последним государством язычников, и Этельстан с Константином с жадностью взирали на нее, норовя прибрать к рукам.
– Тогда почему Этельстану не проще было взять и убить Гутфрита? – размышлял я вслух.
– Из-за Анлафа, конечно, – уверенно заявил Финан.
Анлаф. Этот человек пока был для меня всего лишь именем, но имя это становилось все более знакомым и пугающим. Молодой норманн, король Дифлина в Ирландии, стремительно заслуживший себе славу, и слава эта говорила о нем как о воине, которого стоит опасаться. Он завоевал большинство остальных норманнских государств в Ирландии, и, судя по донесениям с острова, в его распоряжении имелся флот, способный заполонить море.
– Гутфрит – родич Анлафа, – продолжил Финан. – Если Гутфрит умрет, Анлаф заявит претензии на трон по праву наследия. И перебросит через море свое войско. Ему нужна Нортумбрия.
Я принял немного севернее, укрывшись в рощице. Поглядел в ту сторону, с которой пришли. В небе висела пелена дыма от сотен костров. Финан остановил коня рядом с моим.
– Думаешь, Гутфрит будет преследовать нас? – поинтересовался он.
– Я подозреваю, что вчерашний лучник был одним из его людей.
– Вполне возможно.
– А моя смерть станет подарком Этельстану, – с горечью добавил я.
– Потому что он хочет Беббанбург?
– Он нуждается в нем. Ему нужны крепости по всему северу, и он понимает, что я никогда не уступлю Беббанбург. Никогда.
Финан, со шлема которого дождевые капли стекали на седую бороду, помолчал с несколько ударов сердца. А потом напомнил:
– Этельстан всем обязан тебе.
– Он возвысился надо мной. Он король Британии, а я стар и неуправляем. Ему нужна новая Британия с Инглаландом во главе, и я – мелкий языческий камешек в королевском христианском сапоге.
– Что ты будешь делать?
Я пожал плечами:
– Ждать, когда он меня призовет. Выслушаю его, потом решу. – Я криво усмехнулся. – Если останусь жив.
Я кивнул в сторону запада. Около дюжины всадников, следовавших за нами, появились среди невысоких деревьев на речном берегу. Они были в кольчугах, шлемах, с копьями, мечами и щитами, на которых скалился вепрь Гутфрита.
Мы поскакали дальше на восток, уже быстрее: из-под тяжелых копыт коней полетели комья сырой земли. Справа Лаутер нес свои воды к месту впадения в реку Эмотум, что пряталась за густыми деревьями слева от нас. Другая рощица располагалась впереди, и, оказавшись в ней, мы скрылись от преследующих всадников.
– Пойдем туда? – предположил Финан, указав на север, где берег реки густо порос деревьями. Спрятавшись в этой, более широкой полосе леса, мы получили бы шанс оторваться от погони, но я покачал головой.
– Едем дальше.
– Но…
– Едем!
Я нырнул под низкую ветку и погнал коня по мокрому лугу. Впереди было видно теперь, как сближаются две реки.
– Мы сумеем перебраться через них? – спросил Финан.
– Перейдем через Лаутер при необходимости. – Я махнул в сторону реки справа. Идея не вызывала у меня восторга, так как хотя речка и была мелкой, зато пенилась и бурлила, неся воды по каменистому ложу. – Но я предпочел бы не пробовать, так как стоит споткнуться, и эти ублюдки навалятся на нас. Лучше оставаться между реками.
– Ощущение такое, будто реки сливаются!
– Так и есть.
Финан удивленно посмотрел на меня. Мы оказались на узкой полоске земли, где встречались два потока, а всадники Гутфрита преграждали нам путь обратно к лагерю. До Финана дошло отсутствие озабоченности в моем голосе. Он обернулся, хмуро поглядел на быстро бегущие реки, потом – на густые заросли, все еще тянувшиеся слева от нас, и коротко хохотнул.
– На вепря поохотиться уехали! Ну и пройдоха ты, лорд!
– Да неужели?
Ирландец снова рассмеялся, начав вдруг радоваться тому, что выехал со мной на прогулку под дождем. Мы забрали к северу, в направлении деревьев, а за нашей спиной показались преследователи. Они находились еще далеко, но наверняка уже сообразили, что мы в ловушке между двумя вздувшимися после ливня реками. Я осадил коня и развернулся лицом к погоне. Если Эгила нет в условленном месте, то мы и впрямь в ловушке, но я доверял норманну не меньше, чем Финану.
– Я искушаю Гутфрита, потому что есть тут много такого, что мне не понятно, – пояснил я.
Всадники Гутфрита – я пока не брался сказать, присутствует ли среди них сам король, – растягивались в линию, гоня нас в направлении узкого мыса, где два потока, кружа водоворотами, сливались в один. Преследователи приближались медленно и осторожно, но уверенно, полагая, что бежать нам некуда.
– Не знаю, что Гутфрит и Этельстан пообещали друг другу, но хотел бы это выяснить. – Я помедлил, наблюдая за всадниками. Те находились еще в двух сотнях шагов от нас, тогда до зарослей было шагов пятьдесят. – Вот-вот начнется.
– Ты уверен, что Эгил здесь?
– А какая разница? Их всего двенадцать, а нас двое. О чем тут беспокоиться?
Финан расхохотался:
– И Гутфрит один из них?
– Мы прикончим ублюдка, – сказал я. – Но сначала расспросим его.
Пока я это говорил, наши преследователи пришпорили коней. Они опустили копья и взяли на изготовку щиты, а из-под копыт мощных скакунов летели комья мокрого дерна. Мы тут же погнали лошадей на север, к рощице, как если бы надеялись найти убежище среди деревьев. Переводя жеребца в галоп, я заметил, как в листве блеснул наконечник копья.
И Эгил Скаллагримрсон вышел под знаменем с распростершим крылья орлом. Его конники выскочили из рощи двумя отрядами: один направился прямо на людей Гутфрита, другой стал обходить их, отрезая путь к отступлению. Привстав на стременах, Эгил издал боевой клич и поднял омытый дождем меч Аддер, а рядом с ним ехал его брат Торольф – здоровенный детина на высоком коне с готовой к бою секирой. Норманны жаждали боя, и мы с Финаном развернули коней, чтобы примкнуть к атаке.
Воины Гутфрита не сразу сообразили, что оказались в капкане. Полагая, что это мы загнаны в ловушку, они неслись под бьющим в лицо дождем, когда раздался тревожный крик. Подобно нам, они повернули коней на Эгила, и один из скакунов поскользнулся и упал. Всадник, которому конь придавил ногу, закричал от боли. А потом в них врезались копейщики Эгила и одним махом выбыли троих из седел. Кровь под утренним ливнем. Эгил отвел Аддером копье противника, потом рубанул врага по лицу. Остальные, отрезанные вторым отрядом всадников, уже бросали мечи и копья, прося пощады. Только один пытался сбежать, терзая шпорами бока своего жеребца в стремлении добраться до Лаутера.
– Мой! – Финан бросился в погоню.
– Он нужен мне живым! – крикнул я.
Ножны наездника болтались в такт скачкам лошади по влажному дерну. На миг мне показалось, что это сам Гутфрит, но беглец был слишком худым, а из-под шлема виднелась косица русых волос.
– Живым! – гаркнул я снова, устремляясь за Финаном.
Всадник заставил коня спрыгнуть с обрывистого берега в быстрые воды Лаутера. Конь упирался, шпоры вновь окровавили его бока, потом одно из передних копыт ударилось, видимо, о скрытый под белой пеной камень, и лошадь завалилась. Наездник упал вместе с ней, каким-то чудом не выпустив из рук меч и щит. Он даже высвободил ногу и попытался встать, но спешившийся Финан уже возвышался над ним, приставив Похитителя Душ к горлу. Я остановился у самого берега. Лошадь упавшего выбралась на сушу, а сам он попытался было достать Финана клинком, но успокоился, когда острие Похитителя Душ прокололо ему кожу на шее.
– Ты хотел с ним поговорить, – сказал Финан, наклонившись, чтобы забрать у пленника меч. Им оказался Колфинн, тот самый юнец, что вызвал меня на бой в день нашего приезда в Бургем. Ирландец бросил меч на берег, потом рывком поднял Колфинна на ноги. – Выходи из реки, мальчишка. И щит тебе больше не понадобится.
Колфинн, с которого ручьями стекала вода, выбрался на илистый берег. Он шагнул было к своему коню, но Финан огрел его Похитителем Душ по шлему:
– Лошадь тебе тоже ни к чему, парень. Пешком пойдешь.
Колфинн зыркнул на меня. Видно, хотел что-то сказать, но передумал. Длинная мокрая косица прилипла к спине, а в сапогах, когда он зашагал к остальным пленникам, стоящим в кольце копий, хлюпало.
– Слишком гладко все получилось, – буркнул Эгил, когда я подошел к нему.
В наших руках оказалось восемь пленников. У всех отобрали кольчуги, оружие и шлемы. Во главе их стоял угрюмый тип по имени Хоберн. Я отвел его в сторонку, а тем временем остальные, под угрозой норманнских копий, бросали тела убитых товарищей в Лаутер. Один из парней Эгила потребовал у Колфинна снять доспех, но я его остановил.
– Пусть будет, – сказал я.
– Господин?
– Пусть будет, – повторил я, после чего повел Хоберна к слиянию двух рек.
За нами шел Торольф, неся громадную секиру, которую ему явно не терпелось погрузить в спину пленнику. Пока мы шли, я задал Хоберну вопрос о том, к какому соглашению пришли Этельстан и Гутфрит.
– Соглашению? – тупо переспросил он.
– Когда Гутфрит принес Этельстану присягу, – прорычал я, – о чем они договорились?
– Дань, войско и проповедники, – уныло перечислил дружинник.
Говорить ему не хотелось, но Торольф одним толчком поставил его на колени. Хоберн, уже лишившийся оружия, шлема и кольчуги, дрожал под холодным дождем. Я постарался развязать ему язык, поднеся к его лицу маленький нож.
– Проповедники?! – воскликнул я удивленно.
– Гутфриту надлежит креститься, – пробормотал пленник.
Я расхохотался:
– А вы все как? Тоже заделаетесь христианами?
– Господин, так сказал король.
Едва ли мне стоило удивляться. Этельстан хотел объединить все саксонские народы в одно государство, Инглаланд, но еще мечтал, чтобы все обитатели Инглаланда были христианами. Нортумбрии предстояло проделать долгий путь, прежде чем она станет христианской. Почти всю мою жизнь эта земля находилась под властью данов или норманнов, и корабли доставляли в нее все новых язычников. Этельстан мог христианизировать Нортумбрию, предав язычников мечу, но это означало войну, в которую втянутся заморские норманны. Куда проще обратить северян в новую веру, а самый быстрый способ добиться этого – обратить их вождей. Этот путь опробовали в Восточной Англии и в Мерсии, и теперь тамошние даны преклоняли колени перед пригвожденным Богом, а кое-кто из них, например епископ Ода, делал карьеру в церкви. Я не сомневался, что Этельстан желает Гутфриту смерти, но после его убийства права на трон заявит другой член рода, и это наверняка будет Анлаф – норманн, корабли которого покрывают море, а войско сумело победить почти всех соперников в Ирландии. Для Этельстана выгоднее сохранить на троне слабого Гутфрита, заставить его креститься, разместить в Нортумбрии преданные гарнизоны из саксов и подрывать его власть требованиями уплаты тяжкой дани серебром.
– А зачем Гутфрит отправил тебя вслед за нами? – поинтересовался я.
Хоберн замялся, но я приставил ножик к самым его глазам.
– Господин, он тебя ненавидит.
– Ну и?
Очередная заминка и еще одно движение лезвием.
– И хочет твоей смерти.
– Потому что я помешал ему добраться до Константина Шотландского?
– Потому что он ненавидит тебя.
– А Этельстан хочет моей смерти?
Хоберн удивился такому вопросу и пожал плечами:
– Ничего подобного не слышал.
– Гутфрит не упоминал?
– Король сказал, что ты должен платить ему дань.
– Я?! Платить дань этому куску дерьма?!
Хоберн развел руками, давая понять, что просто передал ответ:
– Король Этельстан сказал, что Беббанбург находится во владениях Гутфрита и ты обязан дать Гутфриту присягу. И еще, что твои земли могут обогатить Гутфрита.
– Выходит, Гутфрит должен пойти на меня войной?
– Господин, он обязан истребовать дань.
И если я откажусь платить, как непременно случится, Гутфрит возьмет причитающееся с меня скотом. Это будет означать войну между Эофервиком и Беббанбургом – войну, которая ослабит нас обоих и даст Этельстану повод вмешаться в качестве миротворца.
– Кто стрелял в меня прошлой ночью? – задал я неожиданный вопрос.
– Прошлой ночью? – Хоберн сделал вид, что не понял, а потом вздрогнул, когда я проткнул ему кожу под левым глазом кончиком ножа. – Колфинн, господин.
– Колфинн?! – В голосе моем прозвучало удивление, но я наполовину ожидал, что это будет тот самый юнец, что бросил мне обвинение в трусости.
– Он – главный охотник Гутфрита, – пролепетал Хоберн.
– Это Гутфрит приказал меня убить?
– Не знаю, господин. – Он снова вздрогнул от укола. – Не знаю!
Я отвел лезвие на дюйм:
– Гутфрит принимал послов от Константина, так?
Пленник кивнул.
– И чего Константин хотел? Союза с Гутфритом?
Он снова кивнул.
– И Константин собирался сохранить Гутфриту трон?
Хоберн помедлил с ответом и вновь поглядел на блестящее лезвие.
– Нет, господин.
– Нет?
– Он обещал, что Гутфрит получит Беббанбург.
– Беббанбург, – без выражения повторил я.
Пленник кивнул:
– Да. Константин дал ему такое обещание.
Я стоял, проклиная боль в коленях.
– Ну, тогда Гутфрит дурак, – зло бросил я. – Константин всегда мечтал заполучить Беббанбург. И ты думаешь, он уступил бы его Гутфриту?
Я сунул нож в чехол и отошел на несколько шагов. Был ли я удивлен? Константин отправил Домналла в Беббанбург со щедрыми посулами, но они просто скрывали его главное стремление править Нортумбрией. А как доказало целое поколение северян, чтобы править Нортумбрией, требовалось владеть ее основными крепостями. Заключи Гутфрит союз с Константином, он умер бы в считаные дни, а над моей могучей твердыней взвился бы флаг Альбы.
– Ну и что именно ты уяснил? – Финан последовал за мной.
– Что нельзя никому доверять.
– Ого, полезное знание, – язвительно процедил ирландец.
– Им всем нужен Беббанбург. Всем до единого.
– Так чего ты хочешь?
– Разрешить одну ссору, – сердито ответил я. – Ты принес меч того ублюдка?
– Колфинна? Вот. – Он протянул мне меч.
– Отдай ему.
– Но…
– Верни ему меч!
Я зашагал обратно к кучке унылых пленников. Колфинн единственный был в кольчуге, но он промок насквозь и дрожал под порывистым ветром, гнавшим с востока дождевые заряды.
– Ты давеча назвал меня трусом, – бросил я ему. – Бери меч.
Юнец нервно перевел взгляд с меня на Финана, потом взял протянутый ирландцем клинок.
Я обнажил Вздох Змея. Я злился: не на Колфинна и даже не на Гутфрита, а на себя – за то, что не сумел распознать нечто столь очевидное. Вот Инглаланд, почти образованный, вот Альба с ее претензией на расширение владений. А между ними Нортумбрия: не языческая и не христианская, не шотландская и не английская. И вскоре ей предстоит стать либо той, либо другой. А это означает, что мне придется воевать, независимо от моих желаний.
Мне требовалось освободиться от гнева из-за грядущих трудностей, а схватка попроще для этого подходила как нельзя лучше.
– Ты обозвал меня трусом и бросил вызов, – обвинил я Колфинна. – Я принимаю его.
Я сделал быстрый шаг к противнику, потом – отступил. Парень тоже отступил. Я заметил, как мешают ему хлюпающие сапоги, снова пошел в атаку и широко замахнулся Вздохом Змея, принудив норманна вскинуть меч. И я вновь отошел прежде, чем клинки встретились, и попытка парировать мой удар оказалась излишней.
– Это все, на что ты способен? – поиздевался я. – Где же ты раздобыл свои браслеты? С детьми дрался?
– Старик, ты покойник! – закричал он и бросился на меня.
Юнец был проворен и бился с яростью, не уступающей моей, – атаковал с такой быстротой и силой, что мне с трудом удалось парировать первый мощный удар. Но намокшая одежда мешала ему. Я тоже промок, но не так как Колфинн. Раззявив рот, он замахнулся снова, а я поощрял его, делая вид, что отступаю под натиском, и читал радость на лице противника, уже вообразившего себя победителем Утреда Беббанбургского. Желая закончить схватку как можно скорее, Колфинн стиснул зубы, прыгнул ко мне и, хрюкнув от натуги, занес меч для удара, надеясь выпустить мне кишки. Я же шагнул под его замах и впечатал рукоять Вздоха Змея ему в лицо. Яблоко эфеса выбило глаз, и внезапная боль парализовала врага. Колфинн пошатнулся, а я толкнул его с такой силой, что он упал.
– Ты назвал меня трусом, – напомнил я, после чего взмахнул Вздохом Змея, наполовину отрубив ему кисть. Пальцы его разжались, выпустив меч, и я пинком отбросил его в сторону.
– Нет! – заорал Колфинн.
– Не хочу увидеть твою поганую рожу в Валгалле, – бросил я ему, потом, ухватив Вздох Змея обеими руками, вонзил клинок ему в грудь, пробив кольчугу, кожу и кость.
Он дернулся, издал стон, перешедший в булькающий хрип. Я высвободил Вздох Змея и бросил Рорику.
– Почисти, – велел я, потом нагнулся и сорвал с рук Колфинна шесть браслетов: два золотых и четыре серебряных, один из них – инкрустированный гранатами. – Сними с него пояс, – приказал я Рорику.
Мы забрали у людей Гутфрита все ценное: лошадей, монеты, кольчуги, шлемы, сапоги и оружие.
– Передайте Гутфриту, пусть приходит под стены Беббанбурга, – сказал я Хоберну. – Буду ждать.
Мы поскакали обратно в лагерь. Гутфрит наверняка видел, что мы возвращаемся, ведя в поводу дюжину коней, но носа из своего убежища не высунул.
Зато меня поджидал Фраомар. Когда я слез с седла, он поклонился, и конопатое лицо его помрачнело при виде захваченных лошадей и людей Эгила, складывающих добытое оружие. Он ничего не сказал, только снова поклонился:
– Лорд Утред, король желает тебя видеть.
– Пусть подождет, – буркнул я. – Хочу переодеться в сухое.
– Он уже давно ждет.
– Ну, значит, поднаторел в этом деле.
Я не стал переодеваться. Дождь смыл кровь Колфинна с моей кольчуги, однако на одежде остались пятна – размытые и потемневшие, но все еще узнаваемые. Потомив немного Фраомара ожиданием, я поскакал вместе с ним на запад, в Дакорский монастырь. Тот лежал в промытой дождями долине в окружении лоскутных участков пашни и ухоженных садов. Все кругом заполонили шатры и палатки, стойки с намокшими знаменами и коновязи. Большая часть саксонского войска Этельстана располагалась здесь, окружая бревенчатый монастырь, давший приют королю.
Вздох Змея мне пришлось сдать при входе в монастырские ворота. Только ближним дружинникам короля дозволялось носить оружие в его присутствии, хотя Хивел ничуть не возражал против Вздоха Змея накануне вечером. Я привел с собой Финана и Эгила, и они положили Похитителя Душ и Аддер на стол, где уже находилось около дюжины мечей. К ним мы добавили свои саксы. Короткие, с изломом на тыльной стороне лезвия, они особенно хороши в тесноте «стены щитов». Мой сакс Осиное Жало высосал жизнь из Ваормунда в тот день, когда я добыл для Этельстана корону, и с гибели Ваормунда начался крах противостоящей Этельстану армии.
– Мне стоило переименовать мой сакс в Создателя Королей, – сказал я слуге, но тот только непонимающе посмотрел на меня.
Фраомар повел нас по длинному коридору.
– Здесь всего несколько монахов, – пояснил он, пока мы проходили мимо пустых келий. – Королю потребовалось место для свиты, поэтому братьев отослали в другую обитель. Но аббат счастлив!
– Счастлив?
– Мы перестроили ему трапезную, и король, разумеется, проявил неслыханную щедрость. Он подарил монастырю глаз святой Луции.
– Чей глаз?
– Святую Луцию ослепили перед мученической кончиной, – объяснил Фраомар. – Его святейшество папа прислал королю Этельстана один ее глаз. Это чудо! Глаз совсем не усох, хотя Луция умерла семь веков назад! Уверен, король с удовольствием покажет его вам.
– Жду не дождусь, – проворчал я.
Двое караульных, оба в Этельстановых алых плащах, распахнули перед нами массивную двустворчатую дверь.
Комната, открывшаяся за ними, видимо, и была той самой отстроенной трапезной, ибо источала запах свежей древесины. Вытянутый зал – длинный, с высоким потолком и мощными балками, поддерживающими крышу. Шесть окон закрыли из-за дождя ставнями, поэтому зал освещался десятками толстых свечей, горящих на длинных столах, за которыми восседало пятьдесят или шестьдесят человек. В дальнем конце комнаты соорудили помост, а на нем, под массивным распятием, стоял высокий стол.
При моем появлении поднялся нестройный гомон, немало удививший и порадовавший. Некоторые встали, чтобы поприветствовать меня, – это были люди, сражавшиеся со мной плечом к плечу в «стенах щитов». Мереваль, возглавлявший ближнюю дружину Этельфлэд, стиснул мою ладонь. Бритвульф, богатый молодой воин, – вместе со мной он повел своих парней в бой при Крепелгейте, – обнял меня, но потом отступил, когда резкий стук со стороны высокого стола призвал зал к тишине и порядку.
За столом под распятием сидел Этельстан в обществе еще шести человек. Епископ Ода, располагавшийся рядом с королем, просил собравшихся замолчать, стуча рукоятью ножа по столешнице. Этельстан занимал место в центре стола, где от большого скопления свечей свет лился на тонкую золотую корону. Та возлежала на его длинных темных волосах, в которые, как я подметил, были вплетены золотые нити. Епископ Ода требовал тишины, поскольку моим долгом было сначала поприветствовать короля, а уж потом разговаривать с другими людьми. Он, безусловно, был прав, и я должным образом поклонился.
– Ваше величество, – почтительным тоном произнес я.
Этельстан встал, отчего все в зале тоже поднялись, и громкий шорох отодвигаемых скамей нарушил тишину. Я во второй раз поклонился.
Пауза затянулась. Этельстан смотрел на меня, я разглядывал его. Он выглядел повзрослевшим, и это было вполне естественно. Юноша, которого я некогда знал, превратился в красавца-короля с висками, тронутыми легкой сединой, и тонкими серебряными прядями в бороде. Продолговатое его лицо было суровым.
– Ваше величество? – повторил я, нарушая молчание.
И тут Этельстан улыбнулся.
– Друг мой, – с теплом в голосе произнес он. – Дорогой старый друг! Подойди! – Он махнул мне, потом сделал знак слугам, стоявшим в тени в углах зала. – Скамьи для спутников лорда Утреда! – Он указал на один из нижних столов. – И подайте им яства и вино! – Король снова улыбнулся мне. – Иди же, лорд, иди! Присоединяйся ко мне!
Я двинулся вперед, но тут же остановился.
Четверо из сидевших на помосте вместе с Этельстаном были молодыми воинами, шеи и предплечья которых горели золотом побед. Я узнал улыбающегося Ингильмундра, увидел недовольное лицо Элдреда, а вот другие двое были незнакомцами. Рядом с воинами размещались два священника, и это не вызывало удивления. Епископ Ода занимал почетное место по правую руку от короля и, подобно государю и Ингильмундру, приветливо улыбался мне.
А вот поп слева от Этельстана не улыбался, а хмурился. И он точно не питал ко мне большой любви.
Это был мой старший сын.

* * *

Узнав сына, я остановился от удивления. Удивления и отвращения. Меня подмывало развернуться и уйти. Вместо этого я снова посмотрел на Этельстана и увидел, что улыбка его померкла. Теперь на его лице читались одновременно вызов и веселье. Он хотел этого столкновения и, должно быть, загодя спланировал его. Я начинал подозревать, что пресловутая нетерпимость моего первенца к язычникам – часть этого плана.
Этельстан был у меня в долгу. В Лундене, в тот день, когда дорога через Крепелгейт пропиталась кровью западных саксов, он этот долг признал. Я преподнес ему город, а вместе с ним и корону трех государств: Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса. Но последующие годы он старательно не замечал меня. Все в один миг стало понятно. У Этельстана появились советники: воины вроде Ингильмундра и Элдреда, а также попы – Ода, а теперь еще и отец Освальд. А отец Освальд ненавидел меня. Мне вдруг вспомнились слова, оброненные накануне валлийским священником Анвином, что проповедь читал епископ Освальд. Мой сын стал епископом и близким советником Этельстана.
При рождении ему дали имя Утред. Это традиция нашей семьи. Мой старший брат звался Утредом, но потом дан отрубил ему голову и перебросил ее через беббанбургские Ворота Черепов. В тот же день отец дал мне новое имя и с тех пор я стал Утредом.
Своего старшего сына я тоже назвал Утредом. Мальчишка приносил только одни огорчения: рос капризным и беспокойным, пугался при виде облаченных в доспехи дружинников и нерадиво учился владению мечом. Признаю, отец из меня плохой, каким был до того и мой родитель. Детей я любил, но постоянно воевал и после смерти Гизелы редко находил для них время. Альфред поместил мальчиков в школу в Винтанкестере, и там Утред жадно припал к христианской сиське. Помню, в каком ужасе я был, увидев первенца в белом балахоне, распевающего в церковном хоре. Оба моих сына крестились, и только возлюбленная дочь осталась верна старым богам.
Младший мой сын, носивший теперь имя Утред, хотя и христианин, вел жизнь воина. Он овладел мастерством обращения с мечом, копьем и щитом, а вот старший пошел по другой дороге – дороге, приведшей его к сану христианского священника. В тот день я отрекся от него. Я нарек его отцом Иудой – это имя он носил некоторое время, пока не стал называться Освальдом. Я не вспоминал про него, за исключением нескольких случаев, когда он появлялся в моей жизни. Освальд был со мной, когда мой младший сын убил Зигурда Ранулфсона, а брат последнего, Кнут, едва не прикончил меня. В тот день отец Освальд обходил нашу «стену щитов», ободряя воинов и вознося молитвы, но мы не помирились. Он презирал язычников, а я злился, что он отрекся от судьбы моего рода.
Позже Брида, ненавидевшая христиан ведьма, – некогда моя возлюбленная, обратившаяся против меня, – захватила отца Освальда и оскопила. Она тоже умерла – моя дочь выпустила ей потроха, – а тяжелая рана отца Освальда зажила. Я заботился о нем, наблюдал за исцелением, но по-прежнему сердился, что сын покинул Беббанбург. С того времени мы не встречались, хотя порой глубокой ночью, когда воющий в крышах Беббанбурга морской ветер не давал уснуть, я вспоминал о нем. Только не с любовью, а с сожалением и обидой. Он отрекся от своего долга перед нашим родом, которому суждено владеть Беббанбургом до того дня, когда погибельный хаос обрушится на землю, океаны вскипят, а боги падут, залитые кровью.
И вот теперь он здесь. Епископ! Сын сурово смотрел на меня с помоста, со своего почетного места рядом с королем.
– Лорд, поднимайся! – повторил Этельстан, снова улыбнувшись. – Добро пожаловать! Иди к нам!
Благодарность, как говаривал мой отец, – это собачья болезнь. Поэтому я полез на помост в намерении выяснить, не осталось ли еще в Этельстане каких-нибудь признаков этой хвори. А еще насколько продвинулся старший сын в деле разрушения мечты всей моей жизни вечно обладать Беббанбургом.
Wyrdbið ful ãræd. 
Судьбы не избежать.

Глава 5

Ел я мало, пил еще меньше. Этельстан усадил меня на почетное место, по правую от себя руку, заставив епископа Оду передвинуться подальше. Король угощал меня вином, ветчиной, сырами, свежим хлебом и миндалем, сказав, что это дар правителя франков. Он осведомился о моем здоровье и спросил про Бенедетту.
– Слышал, она живет с тобой, – проговорил он. – Разумеется, я помню ее по двору моего отца.
– Где она была рабыней, – буркнул я.
– Мне помнится, она была красивейшей женщиной, – продолжил Этельстан, не обратив внимания на мой тон. – Ну и рабыней тоже. Поэтому ты не взял ее в жены?
– Совсем не поэтому, – отрезал я, потом решил, что не помешает более подробное объяснение. – У нее суеверия насчет брака.
– Как и у меня, – заявил Этельстан с улыбкой.
– Но тебе-то, государь, следует жениться, – возразил я. – Твоим королевствам нужен наследник.
– Так он у них есть – мой сводный брат Эдмунд. Ты же знаком с ним, да?
– Мне он запомнился несносным мальцом.
Этельстан расхохотался:
– Ты никогда не любил детей, ведь так? Даже своих собственных.
В последних трех словах пряталось жало.
– Моих детей я любил. Но мне довелось потерять троих из них. – Я прикоснулся к висящему на шее молоту.
– Троих? – переспросил он.
– У меня был сын от первого брака, – пояснил я. – Он умер во младенчестве.
– Соболезную. Я не знал.
– Потом погибла Стиорра.
Про третьего Этельстан предпочел не спрашивать, так как знал, что я имею в виду епископа Освальда. А мой старший сын и вправду стал епископом и получил диоцез в Сестере. Он по-прежнему сидел слева от Этельстана, но мы делали вид, что не замечаем друг друга. Когда я взобрался на помост, мой сын поприветствовал меня холодным кивком, но я не ответил, даже не посмотрел ему в глаза. Затем, когда Этельстан отвлекся, я обратился к епископу Оде.
– Почему ты мне не сказал? – спросил я вполголоса.
Оде не требовалось ничего растолковывать. Он пожал плечами.
– Король желал удивить тебя. – Священник смотрел на меня спокойными, умными глазами, храня непроницаемое выражение лица.
– Ты хочешь сказать ошарашить?
– Я хочу сказать, что он молится о вашем примирении. Все мы молимся. Твой сын – хороший человек.
– Это не мой сын.
Гнев и обида сделали меня раздражительным. Этельстан мог рассыпаться в приветствиях, но я все равно чувствовал себя загнанным в капкан. Убить Колфинна было просто, но это гостеприимство в заново отстроенном зале вселяло в меня ужас.
– Принц Эдмунд выказывает большие способности! – с восторгом произнес Этельстан. – Из него вырастет могучий воин. Он хотел поехать с нами на север, но я возложил на него командование в Винтанкестере.
Я промычал что-то в ответ и обвел взглядом освещенный свечами зал. Сидевшие в нем люди смотрели на меня. Я знал многих из них, но для молодого поколения я был чужаком, реликвией, именем из прошлого. Они слышали обо мне, слышали истории о побежденных врагах и разбитых армиях, видели блестящие браслеты на моих руках, боевые шрамы на щеках. Еще юнцы видели седую бороду и глубокие морщины, избороздившие мое лицо. Я был прошлым, а они – будущим. Меня как бы больше не существовало.
Этельстан поднял глаза на закрытые ставни.
– Мне кажется, солнце пытается проглянуть, – сказал он. – Я не прочь немного проехаться. Составишь мне компанию?
– Я этим утром уже проехался, государь, – нелюбезно ответил я.
– В такой-то дождь?
– Был один человек, которого следовало убить, – буркнул я.
Король просто смотрел на меня глубоко посаженными глазами. Враги дали ему ехидное прозвище Мальчик-Красавчик, но все они были теперь мертвы, а мальчик-красавчик повзрослел и возмужал, превратившись в привлекательного и даже внушительного мужчину.
– И он теперь покойник, – закончил я.
На его губах мелькнула тень улыбки. Этельстан понимал, что я пытаюсь вывести его из себя, но не поддался на мою грубость. Он строго-настрого запретил поединки, отдал приказ не носить в лагере оружия. И вот я открыто признаюсь, что совершил убийство, а ему вроде как все равно.
– Мы проедемся, – твердо заявил он. – И захватим с собой пару соколов. Идет?
Король хлопнул в ладоши, привлекая внимание всех собравшихся в зале:
– Солнце выглянуло! Не поохотиться ли нам? – Он оставил скамью, подавая всем пример тоже подняться.
Нам предстояло отправиться на охоту.

* * *

Епископы с нами не поехали, и это было хоть каким-то утешением. Ода сказал, что Этельстан хочет моего примирения со старшим сыном, и я боялся, что меня заставят все полдня терпеть его общество, но вместо этого большую часть времени сам Этельстан ехал рядом со мной, тогда как свита держалась позади. Сопровождали нас два десятка облаченных в кольчуги воинов – суровых парней в алых плащах, с длинными копьями и верхом на крупных скакунах.
– Опасаешься нападения? – спросил я у Этельстана, когда мы выехали из монастыря.
– Врагов я не боюсь, – весело молвил он. – Потому что меня хорошо охраняют.
– Как и меня, – заметил я. – И все же вчера один лучник попытался меня убить.
– Я слышал! Думаешь, он и меня попробует нашпиговать стрелами?
– Быть может.
– Это был кто-то из людей Хивела?
Вопрос дал мне понять, что ему доложили о моем визите в шатер Хивела накануне ночью.
– У валлийцев в ходу длинные охотничьи луки, – сказал я. – Но Хивел клянется, что это был не его человек.
– Уверен, так и есть! Хивел никогда с тобой не ссорился, а мы с ним заключили мир. Я ему доверяю. – Этельстан улыбнулся. – Пробовал когда-нибудь натянуть длинный охотничий лук? Я вот однажды попробовал. Для этого нужна немалая сила! Тетиву натянуть я сумел, но от напряжения правая рука ходуном ходила. – Он повернулся к Элдреду, скакавшему слева от него. – Лорд Элдред, тебе доводилось иметь с таким дело?
– Ни разу, государь, – отозвался тот. Элдред был не рад, что ему навязали мое общество, и отказывался глядеть на меня.
– Стоит попробовать! – жизнерадостно посоветовал Этельстан. Он держал накрытого колпачком сокола, резко вертевшего головой во время нашей беседы. – Самец, – сказал он и приподнял кисть, показывая мне птицу. – Лорд Элдред предпочитает самок. Они крупнее, понятное дело, но слово даю, этот маленький мерзавец более свиреп.
– Они все свирепые. – У меня птиц не было. Я предпочитал ходить с рогатиной на вепря, зато сын обожал соколиную охоту. Я оставил на него Беббанбург и надеялся, что никакой мерзавец не попытается захватить крепость, пока я торчу на противоположном краю Нортумбрии.
Мы подъехали к лагерю, и Этельстан остановил коня рядом с большим каменным кругом, в котором стоял его шатер. Он указал на здоровенный валун, возвышающийся у входа.
– Никто не может объяснить, что это за камни.
– Их поставили тут древние, – ответил я.
– Да. Но зачем?
– Потому что ничего лучшего не придумали, государь, – ляпнул Элдред.
Глядя на валун, Этельстан слегка нахмурился. Заметив, что мы остановились, к нам начали подтягиваться люди, но верховые стражники отогнали толпу прочь.
– Их так много, – проговорил король, имея в виду камни. – По всему королевству. Это большие каменные круги, и мы не знаем, зачем их возвели.
– Языческое суеверие, – презрительно бросил Элдред.
– Твой сын, – Этельстан смотрел на меня и имел в виду моего первенца, – предложил повалить все эти камни.
– Почему?
– Потому что они языческие, ясное дело!
– Те боги мертвы, – сказал я, кивнув в сторону камня. – И не причинят нам вреда.
– Лорд Утред, они не жили никогда, ибо есть только один Бог! – Этельстан махнул начальнику охраны. – Не прогоняйте этих людей! Они не замышляют ничего дурного!
Он говорил о тех, кто подошел посмотреть на короля. Этельстан направился к ним, остановился и сказал что-то. Я слышал, как люди засмеялись.
У него есть дар. Народ его любит. Он выглядит как истинный вождь, конечно, и это помогает, но к очарованию короны Этельстан добавляет и свое собственное. Сейчас, отправляясь на соколиную охоту, он надел простой золотой обруч, блестевший в робких лучах солнца. Его коня, здоровенного серого жеребца, покрывала попона из мягкой кожи с вытесненными золотом королевскими гербами, сапоги государя украшали золотые шпоры, а длинный черный плащ окантовывала золотая нить. Я вглядывался в лица и видел, как они рады, что их король остановился поговорить с ними. Все посмеивались, улыбались, хохотали над его шутками. Слухи до них доходили – кто же их не знал? Молва гласила, будто король отказывается жениться, предпочитая общество юных красавцев, но людям было все равно, потому что Этельстан выглядел как король, вел их в бой и делом доказал, что не уступит доблестью и отвагой лучшим из воинов. И еще потому, что любил своих подданных. Доверял им. Теперь король шутил с ними, и они веселились.
– Он хорош. – Элдред поравнял своего коня с моим.
– Как всегда, – ответил я, по-прежнему глядя на Этельстана.
Последовала неловкая пауза, потом Элдред кашлянул, прочищая горло.
– Лорд, мне следует извиниться перед тобой.
– За что?
– Вчера вечером я не знал, что это был ты.
– Теперь знаешь, – отрезал я и ударил коня шпорами.
Я поступил грубо. Я это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Слишком много вокруг было тайн, слишком много развелось властолюбивых юнцов, с жадностью глядящих на Нортумбрию, а я ведь нортумбриец. Я – ярл Утред Нортумбрийский, мои предки отвоевали эту землю у бриттов, и мы защищали ее от них, от данов и от норманнов. Теперь, как я понимал, мне снова предстоит оборонять ее. Вот только от кого?
Не обращая внимания на Элдреда, я повернул коня и увидел, что Эгил оживленно беседует со своим сородичем-норманном, Ингильмундром. Ингильмундр, заметив, что я смотрю на них, склонил голову. Я не ответил, но в глаза бросился висящий у него на груди большой золотой крест. Ко мне подъехал Финан.
– Вызнал что-нибудь? – поинтересовался он вполголоса.
– Ничего.
– А я вызнал, – так же тихо продолжил он, – что Ингильмундр крестился.
– Я видел крест.
– Его трудно не заметить! На таком кресте овцу распять можно. И он заявил, что поведет всех норманнов Вирхелума в Сестер, чтобы и они тоже крестились.
– В Сестер? – недоуменно повторил я.
– Потому что епископ Освальд открыл им путь к истине, – без выражения произнес Финан, предпочитая не упоминать, что епископ – это мой сын. – А может быть, так оно и есть? – добавил он с сомнением.
Я кивнул. Обращение язычников бывает искренним, конечно. Свидетельство тому – епископ Ода. Вот только я скорее запустил бы волка в овчарню, чем доверился Ингильмундру.
– А еще Ингильмундр мне заявил, что мы все теперь энглийцы, – продолжил Финан.
– Вот как?
– Я думал, ты обрадуешься.
Я рассмеялся, хоть и не очень весело, и Этельстан, возвращаясь к нам, услышал.
– Лорд Утред, ты в хорошем настроении.
– Как всегда в твоем обществе, государь, – процедил я.
– Финан, старый друг! И ты тут? Как поживаешь? – Ответа Этельстан дожидаться не стал. – Едем на север! Лорд Утред, составишь мне компанию?
Мы переправились вброд через Эмотум и погнали коней по влажному дерну на север, вдоль прямой римской дороги. Едва покинув лагерь, Этельстан подозвал слугу и передал ему сокола.
– Птице не нравится летать в сырую погоду, – пояснил он, но я догадывался, что у него с самого начала не было намерения охотиться.
К нам присоединились другие всадники, все в алых плащах, кольчугах, шлемах, вооруженные щитами и тяжелыми копьями. Часть из них развернулась цепью перед нами, создав широкий кордон вокруг короля, ведущего меня вверх по склону к поросшим травой древним земляным стенам, образующим грубый квадрат. В одном углу виднелась невысокая каменная кладка, старые камни густо покрывали мох и лишайник.
– Видимо, римский лагерь, – пояснил Этельстан, когда мы спешились. – Пойдем со мной.
Его облаченные в алые плащи защитники окружили древний лагерь, но дальше по мокрой траве среди осевших валов пошли только он и я.
– Что сказал тебе Хивел прошлой ночью? – Этельстан не тратил время на дипломатию.
Меня такая прямота удивила, но я дал честный ответ, наверняка приятный ему.
– Он сказал, что намерен хранить заключенный с тобой мир.
– Так и будет. – Король помедлил и слегка нахмурился. – По крайней мере, я так считаю.
– Государь, ты сурово обошелся с ним.
– Сурово? – В его голосе прозвучало удивление.
– Хивел упомянул, что платит тебе двадцать четыре фунта золота, триста фунтов серебра и десять тысяч голов скота в год.
– Так и есть.
– Неужели христианский король не может заключить мир, не назначив за него цену?
– Это не цена, – возразил Этельстан. – Наш остров под угрозой. Норманны наводняют Ирландское море, их флоты мчатся с северным ветром, их воины жаждут нашей земли. Уэльс – маленькая страна, страна уязвимая, и ее берега уже подвергались нападениям. Эти деньги, лорд Утред, – плата за копья, призванные оборонять эти берега.
– Твои копья?
– А чьи же еще? Хивел разве тебе не сказал? Если на его землю нападут, мы придем на ее защиту. Я заключил христианский мир, союз христианских народов против языческого севера, а война стоит денег.
– Твой мир подразумевает, что слабый платит сильному. Почему бы тебе не дать Хивелу денег, чтобы тот смог создать крепкую армию?
Этельстан словно пропустил этот вопрос мимо ушей. Он шагал, нахмурившись.
– Мы на острове, и нападение на одно христианское королевство означает нападение на все. Нужен предводитель, и Бог распорядился так, чтобы наше государство оказалось самым большим, самым сильным, поэтому именно нам суждено руководить обороной против любого язычника, который придет разорять наш остров.
– Выходит, если норманны высадятся в Северной Альбе, ты пойдешь на них войной? – высказал предположение я.
– Если Константину не удастся самому справиться с ними, то конечно!
– Значит, Хивел и Константин платят за свою собственную защиту?
– А почему им этого не делать?
– Они об этом не просили, – резко возразил я. – Ты принудил их.
– Потому что им не хватает дальновидности. Этот мирный договор я заключаю ради их собственного блага. – Этельстан подвел меня к невысокой каменной стене, на которую сел и пригласил меня присесть рядом. – Со временем они поймут это.
Он помедлил, как бы ожидая ответа, но, когда я промолчал, пришел в возбуждение.
– Как думаешь, почему я устроил это собрание в Бургеме?
– Понятия не имею.
– Это Камбрия! – Он взмахнул рукой, сверкнув драгоценными камнями перстней. – Это саксонская земля, наша земля. Ее захватили наши предки, и долгие века наш народ возделывал ее. Здесь есть церкви и монастыри, дороги и рынки, но во всей Британии не найти более беззаконного места! Сколько норманнов обосновалось в этих краях? Сколько данов? Овейн Страт-Клотский претендует на нее, Константин имел даже наглость назначить ей правителя! Но что это за страна? Эта страна – Нортумбрия! – Последние три слова он произнес с нажимом, каждый раз ударяя по камню, на котором сидел. – И что предприняла Нортумбрия, чтобы изгнать захватчиков? Ничего! Ничего! Ничего!
– Я потерял хороших парней, когда бил Скёлля Гриммарсона под Хеабургом, – яростно возразил я. – И тогда ни Мерсия, ни Уэссекс мне не помогли! Быть может, потому, что я не заплатил им?
– Ну же! – постарался успокоить меня Этельстан. – Никто не сомневается в твоей храбрости. Никто не оспаривает, скольким мы тебе обязаны. Если честно, я пришел сюда, чтобы уплатить причитающийся тебе долг.
– Вторгнувшись в Нортумбрию? – Я все еще сердился. – Это то, чего ты поклялся не делать, пока я жив!
– А ты дал клятву убить Этельхельма Младшего, – негромко произнес он. – И не сделал этого. Его убили другие люди.
Я уставился на него. Его слова не грешили против истины, но все равно были возмутительными. Этельхельм умер, потому что я разбил его войско, сразил его поединщика и обратил в бегство его воинов. Этельстан помогал, конечно, но он смог принять участие в той битве только потому, что я открыл и удерживал для него ворота Крепелгейт в Лундене.
– Клятва за клятву, – по-прежнему спокойно сказал он, но с твердой властностью в голосе. – Ты поклялся убить человека, но не убил, поэтому клятва нарушена. – Этельстан вскинул руку, предупреждая мои возражения. – И еще установлено, что клятва, данная язычнику, не имеет силы. Только обещания, произнесенные во имя Христа и Его святых связывают нас. – Он снова вскинул руку. – Но я все равно намерен уплатить свой долг.
Один человек, даже владетель Беббанбурга, не в силах сражаться с армиями трех королевств. Я чувствовал себя преданным. Я и был предан, но сумел проглотить свой гнев.
– Ну так плати, – согласился я.
– Минуточку, лорд. Минуточку. – Король встал и принялся расхаживать по узкому пространству между развалинами стен. – Камбрия живет без закона, ты согласен?
– Согласен.
– И она часть Нортумбрии, не так ли?
– Так.
– А Нортумбрия – это энглийское королевство, да?
Мне еще никак не удавалось привыкнуть к этому слову, как и к названию Инглаланд. Были такие, кто использовал слово Саксонланд, но западные саксы, объединявшие всех говорящих на энглийском языке, предпочитали Инглаланд. Это подразумевало не одних только саксов, но также англов и ютов. Теперь мы стали не саксами и не англами, а энглийцами.
– Нортумбрия – энглийская земля, – признал я.
– Однако в наши дни в Камбрии больше людей, говорящих на северных языках, чем на нашем!
Я помялся, потом пожал плечами:
– Да, таких немало.
– Три дня назад я поехал поохотиться с соколами и остановился поболтать с лесничим. Он говорил на норманнском наречии! Я бы с равным успехом мог пытаться изъясняться с ним по-валлийски. А это ведь энглийская страна!
– Его дети будут говорить на нашем языке, – возразил я.
– К черту его детей! Они вырастут язычниками!
На некоторое время я оставил эту реплику без ответа, наблюдая за расхаживающим Этельстаном. Во многом он был прав. Нортумбрия редко распространяла свою власть на Камбрию, хотя та и считалась частью королевства, а норманны, чувствуя эту слабость, высаживались на берегах Камбрии и строили усадьбы в долинах. Дани Эофервику они не платили, и лишь мощные бурги по мерсийской границе не позволяли викингам осуществлять набеги на земли Этельстана. И не только норманны чувствовали беззащитность Камбрии. Страт-Клота, расположенная к северу от нее, давно мечтала прибрать эту область к рукам, как и Константин.
И Этельстан тоже.
– Если ты ненавидишь норманнов и хочешь, чтобы Камбрия была энглийской, то зачем оставил Гутфрита королем в Эофервике?
– Ты его не любишь.
– Он негодяй.
Этельстан кивнул, потом снова сел, развернувшись ко мне лицом:
– Главный мой долг – это не убивать норманнов, хотя, видит Бог, я перебил бы всех до единого, будь на то Его святая воля. Мой главный долг – обращать их в истинную веру. – Он помедлил, давая мне возможность что-то сказать, но я промолчал, и король продолжил: – Мой дед учил меня, что рабы Божьи – это не сакс, не норманн, не англ, не дан, но все те, кто объединился во Христе. Посмотри на Ингильмундра: прежде норманн и язычник, ныне он христианин и верный слуга своего государя.
– И который встречался с Анлафом Гутфритсоном на острове Мён, – заявил я резко.
– По моему приказу, – тут же парировал Этельстан. – А почему нет? Я послал Ингильмундра к Анлафу с предупреждением, что, если он не перестанет алчно поглядывать на этот участок нашего острова, я сниму с него шкуру и пущу ее себе на седло. Полагаю, это было весьма своевременное предупреждение, ведь Анлаф, как мне известно, давно облизывается на Камбрию.
– Как и все остальные, – вставил я. – Включая тебя, государь.
– Но если язычники Камбрии обратятся, – продолжил Этельстан, – они будут сражаться за своего христианского короля, а не за какого-то языческого искателя приключений из Ирландии. Да, Гутфрит негодяй, но через него вершится милость Божья! Он дал согласие окреститься. Разрешил мне возводить бурги в Камбрии, ставить в них мои гарнизоны. В этих крепостях найдут приют храбрые священники, что примутся проповедовать необращенным. Он согласился, что Камбрией будут править два саксонских олдермена, Годрик и Альфгар, а их войска станут защищать наших проповедников. Язычники прислушаются к Гутфриту: он один из них, говорит на их языке. Я предупредил его, что если он хочет остаться королем, то должен отдать мне христианскую Камбрию. И только подумай, что случится, если Гутфрит умрет.
– Женщины вздохнут с облегчением.
Этельстан не удостоил мои слова вниманием.
– Пусть этот род правит в Ирландии, они верят, что их судьба – повелевать одновременно Дифлином и Эофервиком. Если Гутфрит умрет, Анлаф попробует захватить Нортумбрию. Заявит, что она принадлежит ему по праву наследия. Лучше уж терпеть пьяного дурака, чем сражаться с талантливым полководцем.
Я мрачно посмотрел на него:
– Почему просто не убить Гутфрита и не объявить себя королем? Почему не сказать, что Нортумбрии нет больше, что теперь это все Инглаланд?
– Потому что я уже король здесь, потому что это… – Этельстан топнул ногой по дерну, – уже Инглаланд! Гутфрит принес мне присягу, я его повелитель. Но если я избавлюсь от него сейчас, то навлеку на себя месть его ирландской семейки. А я подозреваю, что, как только ирландские норманны нападут с запада, Константин ударит с востока. Потом норманны Камбрии и даны всей Нортумбрии могут не устоять перед соблазном и примкнут к захватчикам. Даже валлийцы! Вопреки обещаниям Хивела. Они все нас ненавидят! Мы для них сайсы, они боятся нашей силы и хотят нас ослабить, а война со всеми нашими врагами будет куда более жестокой чем те, что вел даже мой дед. Не хочу, чтобы такое случилось. Мое намерение – утвердить в Нортумбрии порядок. Хватит с меня хаоса и кровопролития! Сохраняя на престоле Гутфрита и держа его на коротком поводке, я смогу превратить северных язычников в законопослушный христианский народ и убедить наших врагов, что Нортумбрия не место для амбициозных парней. Мне нужен мирный, процветающий христианский остров.
– Под началом у Инглаланда, – язвительно заметил я.
– Под началом Всемогущего Господа! Но если Богу угодно, чтобы самым могучим из государств Британии был Инглаланд, то так тому и быть – во главе будет Инглаланд.
– И в стремлении к этому ты питаешь надежду, что пьяный дурак обратит нас, язычников, в христианство? – В моем тоне по-прежнему сквозила издевка.
– И удержит в узде Анлафа, да.
– И ты посоветовал пьяному дураку потребовать с меня дань.
– Ты живешь на его земле, так отчего бы тебе не делать взнос в его казну? Почему ты должен быть освобожден от присяги ему? Беббанбург в Нортумбрии, разве не так?
Я был настолько потрясен предложением дать клятву верности Гутфриту, что утратил дар речи. Возмущение мое было, видимо, ясно написано на лице.
– Лорд Утред, ты что, выше закона? – строго спросил Этельстан.
– Гутфрит – это не закон, – отрезал я. – Давать ему дань? Это значит, что я буду платить за его эль и шлюх?
– Лорд Элдред будет командовать гарнизоном в Эофервике. Он позаботится о том, чтобы твое серебро расходовалось как надо. А что до клятвы, то она послужит примером для прочих.
– К черту прочих! – сердито рявкнул я, потом с вызовом обратился к нему: – До меня дошли слухи, что лорда Элдреда, – я почти выплюнул это имя, – сделали олдерменом.
– Это так.
– Олдерменом чего?
Этельстан замялся.
– Нортумбрии, – признался он наконец.
До этого мига я ему верил. Он говорил искренне и с чувством – продиктованным амбициями, да, но также с неподдельной верой в своего Бога. Но этот вместившийся в одно слово ответ был уклончивым, и я сурово накинулся на него:
– Олдермен Нортумбрии – это я!
Этельстан улыбнулся, снова обретая самообладание:
– Беззаконной стране требуется власть, а власть исходит от короля через его знать. Этот король, – он ткнул в золотой крест, висящий у него на груди, – решил, что Нортумбрии, если мы хотим ее укротить, мало одного олдермена. Лорды Годрик и Альфгар будут олдерменами на западе, а еще двое, ты и лорд Элдред, – на востоке. Но прежде, чем ты возразишь, вспомни, что я пришел сюда уплатить свой долг перед тобой.
– Лучшей платой будет, если ты оставишь меня в покое, – буркнул я. – Я стар, воевал еще за твоего деда. У меня есть добрая женщина, хороший дом, и больше мне ничего не нужно.
– А предположим, что я отдам тебе весь Вилтунскир?
Я молча в удивлении уставился на него. Он смотрел на меня в ответ, и казалось почти невероятным, что я растил его, защищал и даже любил, как сына. В нем читалась уверенность в себе, делающая Этельстана совсем непохожим на мальчика, которого я знал. Теперь он стал королем, и амбиции его простирались на весь остров Британия, а возможно, и дальше.
– Вилтунскир, – снова заговорил Этельстан, – это один из богатейших уделов в Инглаланде. Ты можешь получить его, а заодно и большую часть владений Этельхельма.
Я опять ничего не ответил. Этельстан Младший, олдермен Вилтунскира, был моим врагом и человеком, оспорившим право Этельстана на престол Уэссекса. Этельхельм проиграл и погиб, и богатства его отошли к королю. Богатства эти были огромными, и Этельстан отдавал мне большую их часть: обширные поместья, разбросанные по всем трем королевствам, крепкие дома, полные дичи леса, сады и пастбища, города с процветающей торговлей. Такое вот богатство только что предложили мне.
– Ты станешь величайшим лордом в Инглаланде после короля, – с улыбкой добавил Этельстан.
– Ты отдашь все это язычнику?
Он усмехнулся:
– Прости меня, но ты стар. Ты будешь наслаждаться своими богатствами год или два, а потом их унаследует твой сын, а твой сын – христианин.
– Который из сыновей? – вскинулся я.
– Тот, которого ты называешь Утредом, конечно. Его здесь нет?
– Я оставил его за главного в Беббанбурге.
– Мне он нравится! – бодро заявил Этельстан. – И всегда нравился!
– Вы росли вместе.
– Так и есть! Мне оба твоих парня нравятся.
– Сын у меня только один.
Этельстан и бровью не повел.
– И я даже представить не могу, чтобы твой старший захотел стать наследником. Епископа Освальда интересуют не земные богатства, а только милость Божья.
– В таком случае он очень отличается от большинства церковников, – съязвил я.
– Да. И он хороший человек. – Король помедлил немного. – Я ценю его советы.
– Он ненавидит меня.
– И кто в этом виноват?
Я недовольно хмыкнул. Чем меньше разговоров про епископа Освальда, тем лучше.
– Что же мне следует отдать взамен богатств Вилтунскира? – сменил я тему.
На удар сердца он замялся, потом сказал:
– Ты знаешь, что мне нужно.
– Беббанбург.
– Молчи! – Этельстан вскинул обе руки. – Не говори пока ничего! Но да, мне нужен Беббанбург.
Я исполнил его приказ ничего не говорить. Даже порадовался этому, ибо сразу же хотел отказать наотрез. Ведь я нортумбриец и всю жизнь посвятил возвращению Беббанбурга. Но когда первый порыв миновал, ему на смену пришли иные мысли. Предлагаемое мне богатство огромно: Бенедетта сможет жить в роскоши, которой всегда заслуживала, а сын унаследует состояние. Этельстан потому и вскинул руки, прося помолчать, так как подозревал подобный ход моих рассуждений. Он не хотел ответа, подсказанного чувствами, но давал мне время поразмыслить.
– Обдумай это. Через два дня мы снимаемся. Короли уедут, монахи вернутся в Дакор, а я поеду на юг, в Винтанкестер. Завтра вечером мы даем большой пир, там ты и сообщишь мне свой ответ.
Этельстан встал, шагнул ко мне и протянул руку, предлагая помощь. Я дал ему поднять меня на ноги, после этого он сжал мою руку обеими своими ладонями:
– Я в огромном долгу перед тобой и едва ли смогу расплатиться. И очень хотел бы, чтобы то короткое время, что осталось тебе на этой земле, ты провел рядом со мной, в качестве моего советника и наставника! – Он улыбнулся, расточая на меня свое обаяние. – Как ты некогда заботился обо мне, так и я позабочусь о тебе.
– Завтра. – Мне показалось, что голос мой прозвучал хрипло как воронье карканье.
– Завтра вечером! – Этельстан хлопнул меня по плечу. – И приводи Финана и своих ручных норманнских братцев! – Он зашагал к нашим коням, которых слуга держал у низкой земляной стены древнего лагеря. А потом вдруг обернулся и повторил: – Не забудь привести своих приятелей, Финана и норманнов!
Король ни словом не обмолвился о воинах Эгила, сопровождавших меня вопреки его воле. Похоже, ему не было до этого дела.
– Захвати всех троих! – снова крикнул он. – А теперь давай поохотимся!
У христиан есть легенда, как их дьявол вознес пригвожденного Бога на вершину горы и показал Ему царства мира. Все они будут принадлежать Ему, пообещал дьявол, пусть только Он преклонит колени перед ним и присягнет на верность. Подобно пригвожденному Богу, мне предлагали богатства и власть. Пригвожденный отказался, но я-то не бог, и потому искушение было сильным.

* * *

Этельстан походил на игрока в тавлеи. Он передвигал свои фигуры по клеточкам с целью взять в плен главную фигуру соперника и тем самым одержать победу в игре. Предлагая мне Вилтунскир, он пытался вообще убрать меня с доски. Пока мы охотились, король продолжил соблазнять меня, обронив как бы невзначай, что я сохраню за собой Беббанбург.
– Крепость и земли останутся твоими навечно, – сказал он. – Все, о чем я прошу, – это разместить там командира и гарнизон! И лишь до тех пор, пока мы не утвердим мир со скоттами! Как только подлецы докажут, что умеют держать данную клятву, Беббанбург снова целиком будет принадлежать твоей семье! Навеки!
Он одарил меня широкой улыбкой и пришпорил коня.
Да, искушение было. Я сохраню Беббанбург, но буду жить в Вилтунскире, где в моем распоряжении окажутся земли, люди, серебро. Я умру богачом. Следуя за ним и наблюдая, как соколы бьют голубей и куропаток, я размышлял о брошенном на ходу обещании, что Беббанбург будет принадлежать королю только до установления прочного мира с шотландцами. Звучало это обнадеживающе. Но потом я подумал, что мира со скоттами никогда не было и, скорее всего, уже и не будет. Даже ведя переговоры о мире, скотты готовятся к войне. Да и мы, обращая к ним те же самые красивые слова, хлопотливо куем тем временем копья и сбиваем щиты. У этой вражды нет конца. А Вилтунскир? Вилтунскир богат и жирен, но что король дает, то король может и забрать. Мне вспомнились слова Хивела, что его преемники не обязательно будут связаны теми обещаниями, которые он дал Этельстану. Отнесутся ли преемники Этельстана более щепетильно к обещаниям, данными им мне? Да и сам Этельстан? Какой прок будет от меня Этельстану, как только он приберет к рукам Беббанбург?
Тем не менее он сжал мою руку, посмотрел мне в глаза и пообещал заботиться обо мне так, как некогда я заботился о нем. И мне хотелось ему поверить. Быть может, лучше провести остаток дней среди сочных пастбищ и щедрых садов Вилтунскира, зная, что мой сын, второй сын, получит принадлежащее ему по праву, как только скотты преклонят колени.
– Возможен когда-нибудь мир со скоттами? – спросил я вечером у Финана.
– Способен ли волк возлечь с ягненком?
– Ягненок – это мы?
– Мы – волчья стая из Беббанбурга, – гордо заявил он.
Мы сидели с Эгилом и его братом Торольфом у огня. Яркий полумесяц прятался то и дело за быстро бегущими облаками, а холодный порывистый ветер вихрем кружил искры из нашего костра. Мои люди пели, сидя у соседних костров. Время от времени кто-нибудь из них приносил нам эль, хотя Этельстан прислал мне небольшой бочонок вина. Торольф попробовал его и сплюнул.
– Годится кольчуги чистить, – буркнул он. – А больше ни на что.
– Уксус, – согласился Эгил.
– Этельстан не обрадуется, – вставил Финан.
– Ему вина не надо, так чего огорчаться?
– Он не обрадуется, если ты останешься в Беббанбурге.
– И что же предпримет? – поинтересовался я.
– Возьмет тебя в осаду? – неуверенно предположил Эгил.
– Народу у него хватит, – проворчал Торольф.
– И кораблей, – добавил его брат.
В последние два года до нас доходили слухи о том, что Этельстан строит новые и лучшие корабли. Его дед Альфред создал флот, но суда в те времена были тяжелыми и тихоходными, а вот Этельстан, как говорили, научился делать корабли, которым и норманны могли позавидовать.
Финан смотрел на искры, кружащиеся на ветру.
– Лорд, не могу поверить, что он осадит тебя. Ты ведь дал ему корону!
– Больше я ему не нужен.
– Он в долгу перед тобой!
– И у него есть епископ Освальд, чтобы вливать яд в уши, – добавил я.
– Лучший способ обходиться с епископом, это выпотрошить его, как летнего лосося, – кровожадно заявил Торольф.
Какое-то время все молчали, потом Финан поворошил угли веткой.
– Так что ты будешь делать?
– Не знаю. Честное слово, не знаю.
Эгил отхлебнул еще вина.
– Я бы не стал чистить свою кольчугу этой козлиной мочой. – Он скривился. – Ты дал ответ королю Константину? Разве он не ожидает вести от тебя?
– Мне нечего ему сказать, – отрезал я. Возможно, Константин и ждал ответа, но я полагал, что мое молчание достаточно красноречиво.
– А Этельстан не спрашивал у тебя про него?
– С какой стати? – спросил я.
– Потому что ему все известно, – заявил Эгил. – Он знает, что скотты приезжали к тебе в Беббанбург.
Я уставился на него поверх языков пламени:
– Знает?
– Ингильмундр мне сказал. Он спрашивал, принял ли ты предложение Константина.
Бывает в бою миг, когда ты понимаешь, что все идет вкривь и вкось, что враг перехитрил тебя и вот-вот одержит победу. Именно такое ощущение ужаса, сосущее под ложечкой, ощутил я в тот момент. Я смотрел на Эгила, и мой ум силился переварить сказанное.
– Я подумывал, стоит ли сообщить ему, – признался я, – но он не спросил, и я промолчал.
– Ну так вот – он знает! – угрюмо заявил Эгил.
Я выругался. Я действительно подумывал признаться Этельстану насчет шотландских послов, но решил не болтать. Лучше уж промолчать, чем разбудить спящего хорька.
– И что ты ответил Ингильмундру? – обратился я к Эгилу.
– Что мне ничего об этом не известно!
Я свалял дурака. Выходит, Этельстан все время, пока соблазнял меня богатством, знал про предложение Константина, а я про него не упомянул. Мне следовало догадаться, что лазутчики Этельстана кишмя кишат при дворе Константина, так же как у шотландского короля полно шпионов среди этельстановых людей. И что же думает сейчас Этельстан? Что я намеренно обманул его? И если я заявлю, что не уступлю Беббанбург, он наверняка решит, что у меня на уме союз с Константином.
Я услышал монашеское песнопение и увидел ту же малочисленную группу, что и накануне ночью. Снова ее возглавлял человек с фонарем, торжественно и неспешно обходивший лагерь.
– Мне нравится этот звук, – заявил я.
– Ты тайный христианин, – с усмешкой заметил Финан.
– Я был крещен, – напомнил я. – Трижды.
– Это против церковного канона. Одного раза достаточно.
– Ни одна попытка не удалась. Во время второй я чуть не захлебнулся.
– Жаль, что этого не случилось! – воскликнул Финан, все еще ухмыляясь. – Отправился бы прямиком на небеса! Сидел бы сейчас на облачке и поигрывал на арфе.
Я ничего не ответил, потому что поющие монахи свернули на юг, к валлийскому лагерю, но один из них отделился тихонько от остальных и направился к нам. Я вскинул руку, призывая моих собеседников к тишине, и кивнул в сторону монаха в капюшоне, идущего, как показалось, прямиком к нашему костру.
Не показалось. Капюшон был надвинут глубоко – так глубоко, что лицо не удавалось разглядеть даже с близкого расстояния. Темно-коричневая ряса монаха была перехвачена веревкой, на груди висел серебряный крест, а руки сложены как в молитве. Он не поздоровался, не спросил разрешения присоединиться, просто уселся напротив меня, между Финаном и Эгилом. Капюшон он сдвинул еще сильнее вперед, так что лица не было видно.
– Милости просим! – усмехнулся я.
Монах молчал. Песнопения затихали в южной стороне, ветер высоко взметывал искры.
– Вина, брат? – предложил Финан. – Или эля?
Он лишь покачал головой. Я заметил, как отблески костра отразились в глазах.
– Проповедь нам пришел читать? – проворчал Торольф.
– Я пришел сказать, чтобы вы уезжали из Бургема, – заявил гость.
Я задержал дыхание, стараясь унять закипающий в груди гнев. То был не монах – нас посетил епископ, и я узнал его голос. Епископ Освальд, мой сын. Финан наверняка тоже узнал его: сначала посмотрел на меня, и лишь потом повернулся к Освальду.
– Надоело наше общество, прелат? – вежливо осведомился он.
– Всем христианам тут рады.
– Но не твоему язычнику-отцу? – с горечью спросил я. – Тому, который возвел твоего друга и короля на престол?
– Я предан своему государю, – совершенно невозмутимо ответил епископ. – Но прежде всего у меня долг перед Богом.
Я хотел уже съязвить, но Финан положил мне ладонь на колено, призывая потерпеть.
– Ты сейчас делаешь Божье дело? – задал вопрос ирландец.
Несколько ударов сердца Освальд молчал. Лица его я по-прежнему не видел, но чувствовал, что епископ смотрит на меня.
– Ты заключил договор с Константином? – спросил он наконец.
– Он не заключал, – твердо заявил Финан.
Освальд ждал, желая получить ответ от меня.
– Нет, – сказал я. – И не стану.
– Король опасается, что ты сделал это.
– В таком случае можешь его успокоить.
Освальд снова замялся, потом заговорил, и впервые с момента нашей встречи в голосе его прозвучала неуверенность.
– Он не должен знать, что я был здесь.
– Это почему? – вскинулся я.
– Король расценит это как предательство.
Я дал этим словам повисеть некоторое время в воздухе, потом обвел взглядом своих товарищей.
– От нас он ничего не услышит, – пообещал я. Финан, Эгил и Торольф кивнули. – Что за предательство? – спросил уже более мягким тоном.
– Бывают времена, – произнес Освальд по-прежнему неуверенно, – когда королевский советник должен поступать так, как находит правильным, а не как хочется его королю.
– И это считается предательством?
– В узком смысле слова – да. Но в широком – нет. Это и есть преданность.
– И чего же хочет король? – поинтересовался Финан негромко.
– Беббанбург.
– Так он и заявил мне сегодня вечером, – презрительно бросил я. – Но если я не соизволю отдать крепость, тогда ему придется лезть приступом на ее стены.
– Король думает иначе.
– Иначе? – удивился я.
– Там, где не помогает сила, на выручку приходит обман.
Мне вспомнилось, как хитро захватил Этельстан Эофервик, обратив Гутфрита в паническое бегство, и я ощутил холодок страха.
– Продолжай, – попросил я.
– Король убежден, что ты заключил соглашение с Константином. И намерен не дать ему осуществиться. Он пригласил тебя на завтрашний пир. А пока ты будешь есть и пить, лорд Элдред отправится во главе двухсот воинов через Нортумбрию. – Епископ говорил вяло, словно преодолевая себя. – И у Элдреда будет при себе письмо к моему брату, подписанное королем. Этельстан и Утред дружны, так что брат наверняка поверит письму. Он впустит людей короля в крепость, и Элдред станет лордом Беббанбургским.
Финан выругался вполголоса, потом подбросил новую ветку в огонь. Эгил наклонился вперед.
– Почему король поверил лжи? – удивился он.
– Советники убедили его в том, что Константин и мой отец заключили союз.
– Советники – это Ингильмундр и Элдред? – проворчал я.
Освальд кивнул:
– Он не хотел им верить, но сегодня ты ничего не сказал о встрече с посланцами Константина в Беббанбурге, и это убедило его.
– Да потому что говорить нечего! – сердито заявил я и снова подумал, что свалял дурака, промолчав. – Встреча была, а соглашение – нет. Как нет и никакого союза. Я отослал его людей прочь, одарив их козьим сыром. Вот и все.
– Король убежден в обратном.
– Тогда король… – Начал я, но не дал оскорблению сорваться с языка. – Ты говоришь, он отправляет Элдреда?
– Элдреда и двести воинов.
– И Элдред наречен олдерменом Беббанбурга? – высказал догадку я.
Темная фигура кивнула:
– Да.
– Еще до того, как состоялся мой с королем разговор?
– Король был уверен, что ты примешь его предложение. Оно ведь щедрое, не так ли?
– Весьма, – ворчливо признал я.
– Что, если тебе и правда принять его? – предложил Освальд.
– И Элдред станет лордом Беббанбургским?
– Уж лучше он, чем Ингильмундр, – буркнул епископ.
– Уж лучше я, чем любой из них, – в сердцах выпалил я.
– Согласен, – заявил Освальд, удивив меня.
На миг воцарилась тишина. Финан поворошил огонь.
– Ингильмундр имеет поместья в Вирхелуме, так? – спросил он неожиданно.
– Да.
– Это в твоем диоцезе, верно?
– Да. – Ответ прозвучал резко.
– Ну и?
Освальд поднялся:
– Мне кажется, он лгун. Я молю Бога в надежде, что заблуждаюсь, но сколько ни стараюсь, не могу поверить ему.
– А король верит.
– Король верит, – уныло признал епископ. – Отец, ты сообразишь, как поступить, – заявил он, а потом резко развернулся и зашагал прочь.
– Спасибо! – бросил я ему вслед. Нет ответа. – Освальд! – Снова ничего. Я встал. – Утред!
Звук имени, в котором я ему отказал, заставил его обернуться. Я подошел к нему.
– Почему? – спросил я.
К моему удивлению, он скинул просторный капюшон и в свете костра я увидел, что лицо у него осунувшееся и бледное. И старое для своих лет. Короткие волосы и подстриженная борода были седыми. Мне хотелось сказать что-то, способное вернуть нас в прошлое, попросить у него прощения. Но слова не шли.
– Почему? – повторил я вопрос.
– Король боится, что скотты захватят Нортумбрию, – объяснил он.
– Беббанбург всегда давал им отпор. И всегда будет давать.
– Всегда? – переспросил он. – Вечно в этом мире только одно – милость Божья. Некогда наш род владел землей до Фойрта, теперь же скотты заявляют права на все, что лежит к северу от Туэда. И хотят заполучить остальное.
– И король думает, что я не стану сражаться против них?! – возмутился я. – Я дал клятву защищать Этельстана и держу ее!
– Вот только он не нуждается уже в твоей защите. Этельстан – самый могущественный из государей Британии, а его советники вливают ему в уши яд, твердя, что тебе не следует больше доверять. И он хочет, чтобы его флаг развевался над стенами Беббанбурга.
– А ты не хочешь этого?
Освальд помедлил, собираясь с мыслями.
– Беббанбург наш, – сказал он наконец. – И я хотя скорблю о твоих религиозных заблуждениях, но верю, что ты будешь защищать крепость упорнее, чем самые отборные войска Этельстана, расставленные на ее стенах. Кроме того, для него это только пустая растрата воинов.
– Пустая растрата?
– Король убежден, что, если его план установления мира не сработает, острову Британия предстоит пережить самую ужасную войну в своей истории. И война будет не в Беббанбурге.
– Правда?
– Скотты способны победить нас только при условии, что к ним присоединятся язычники. А сильнейшие среди язычников – это ирландские норманны. Нам известно, что Константин посылал дары Анлафу. Он отправил ему скакуна, меч и золотое блюдо. Почему? Потому что он ищет союза. И если ирландские норманны нагрянут во всей своей силе, то изберут кратчайший маршрут. Они высадятся на западе. – Епископ помедлил. – Ты сражался при Этандуне?
– Сражался.
– Где предводителем северян был Гутрум?
– Да.
– А Альфред вел христиан?
– За него я тоже бился, – напомнил я.
Он оставил мои слова без внимания.
– Значит, если Анлаф придет, отец, разразится война внуков. Внук Гутрума против внука Альфреда. И война эта начнется далеко от Беббанбурга.
– Ты хочешь сказать, что мне следует отправиться домой и защищать его?
– Ты сам лучше всех знаешь, что тебе следует делать. – Он порывисто кивнул и накинул капюшон на голову. – Доброй ночи, отец.
– Утред! – окликнул я его, когда он повернулся.
– Меня зовут Освальдом. – Он не остановился, и я не стал задерживать его.
Какое-то время я стоял в одинокой тьме, обуреваемый нахлынувшими против воли чувствами. То были чувство вины перед сыном, от которого я отрекся, и гнев, вызванный тем, что он поведал мне. На миг на глаза навернулись слезы. Потом я зарычал, развернулся и зашагал обратно к костру, где меня ждали трое, на лицах которых читался вопрос. Дав наконец свободу гневу, я пнул бочонок с вином, а может, с козлиной мочой, и жидкость с шипением полилась в огонь.
– Мы уходим сегодня ночью, – бросил я.
– Сегодня?! – переспросил Торольф.
– Именно. И тихо!
– Господи! – выдохнул Финан.
– Король не должен знать, что мы готовимся уехать, – подчеркнул я, потом обратился к Финану: – Мы уходим первыми: ты, я и наши люди. – Я повернулся к Эгилу и Торольфу. – Вы со своими воинами выступаете перед самым рассветом.
Несколько ударов сердца все молчали. Вино еще булькало и шипело по краям костра.
– Ты в самом деле считаешь, что Этельстан задумал украсть Беббанбург? – спросил Финан.
– Я знаю, что ему нужна крепость! И он хочет, чтобы мы все четверо присутствовали завтра на его пире. А в это самое время в Беббанбург поскачет отряд с письмом к моему сыну. Мой сын Утред поверит всему, что будет написано в письме короля. Он откроет Ворота Черепов, люди Этельстана ворвутся в них и захватят Беббанбург.
– Тогда нам лучше уехать прямо сейчас. – Финан поднялся.
– Мы поскачем на юг, – сказал я Финану. – Потому что недалеко отсюда проходит римская дорога на Хеабург.
– Ты это помнишь? – удивился ирландец.
– Я знаю, что из Хеабурга на юг ведет дорога. По ней доставляли свинец и серебро в Лунден. От нас требуется всего лишь найти ее. Этельстан не ожидает, что мы пойдем этой дорогой. Он решит, что мы направимся в Кайр-Лигвалид и поедем вдоль стены на восток.
– И по ней-то и предстоит ехать нам? – спросил Эгил.
– Да.
Эгил привел в Бургем намного больше людей, чем я, и мой расчет заключался в том, что Этельстан поверит, будто мы все двинулись по римской дороге на север, и вышлет погоню в том направлении, пока мы с Финаном как одержимые помчимся через горный край.
– Выступайте перед рассветом, – напомнил я Эгилу. – И гоните быстро! Он отрядит за вами всадников. И поддерживайте огонь в кострах до самого отъезда – пусть думает, что мы все еще здесь.
– Что, если люди Этельстана попробуют остановить нас? – спросил Торольф.
– Не нападайте на них! Не давайте повода развязать войну против Беббанбурга. Пусть сами первыми прольют кровь.
– Тогда мы можем драться? – уточнил Торольф.
– Вы ведь норманны, разве вы способны поступить иначе?
Торольф ухмыльнулся, но на лице его брата читалось беспокойство.
– А когда мы возвратимся домой, то что станем делать? – осведомился он.
Я не знал, что сказать. Этельстан наверняка истолкует мое бегство как враждебный поступок, но увидит ли он в нем связь с шотландским союзом? Меня раздирали сомнения. Не лучше ли принять его предложение? Но я лорд Беббанбургский и потратил большую часть жизни, чтобы вернуть себе эту великую крепость. Так неужто теперь безропотно уступлю ее Этельстану и буду смотреть, как его флаг развевается на моих стенах?
– Если он нападет на нашу землю, – сказал я Эгилу и Торольфу, – постарайтесь заключить с ним мир. Не стоит умирать за Беббанбург. Если Этельстан не захочет мира, садитесь на корабли. Вернитесь к жизни истинных викингов!
– Мы поведем… – проворчал Торольф.
– …свои корабли в Беббанбург, – закончил за брата Эгил, и тот кивнул.
Я долго и упорно сражался за свой дом. Его украли у меня в далеком детстве, и я прошел с боями всю Британию вдоль и поперек, чтобы вернуть утраченное.
Теперь мне снова предстоит драться за Беббанбург. Перед нами лежала дорога домой.

Глава 6

Мы скакали сквозь тьму, разбавленную неверным лунным светом. Когда облака закрывали луну, мы останавливались и ждали, пока дорога снова станет видна. А в самых трудных местах мы, спотыкаясь в ночи, вели лошадей в поводу, убегая от короля, давшего клятву быть моим другом.
Потребовалось время, чтобы оседлать лошадей и навьючить на них мешки с провизией. Потом мы пробрались на юг мимо валлийского лагеря и двинулись к римской дороге, идущей от этих мест до самого Лундена. Нас заметили, разумеется, но никто из часовых не окликнул. Я бы уверен, никому в голову не придет, что едущий на юг отряд всадников собирается на самом деле бежать на север. Костры в покинутом нами лагере ярко полыхали – люди Эгила не жалели дров.
Дорога вброд пересекала реку, затем вела прямо через обнесенное каменными стенами пастбище к небольшому поселению, где из-за заборов слышался собачий лай. Здешнюю местность я представлял очень смутно, но знал, что нам нужно свернуть на северо-восток и в центре поселения есть дорога, ведущая в том направлении. Выглядела она скорее как тропа для перегонки скота, была сильно истоптана копытами, хотя я заметил по краям ее обломки камня, указывающие на то, что это плод труда римлян.
– Это римская дорога? – спросил я у Финана.
– Кто бы знал.
– Идет она в нужном нам направлении.
– Ну, значит, подойдет не хуже любой другой.
Я ориентировался по звездам, как делал бы в море. Ехали мы медленно, потому как и сама дорога и ее обочины были неровными, но прежде чем звезды спрятались за тучами, мы убедились, что она и впрямь ведет на северо-восток к голым горам, очертания которых проступали в предрассветной мгле. Я опасался, что эта примитивная тропа – не нужная нам дорога и закончится в предгорьях, но она медленно поднималась по склону к более высоким горам, вершины которых скрывались в облаках. Я обернулся и увидел дымную пелену над далеким Бургемом.
– Господин, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться домой? – спросил мой слуга Алдвин.
– Четыре или пять дней, если повезет. Может, шесть.
И еще нам очень повезет, если мы не потеряем лошадь-другую. Я выбрал маршрут через горы, потому что он был кратчайшим путем домой, но в этой части Нортумбрии склоны покатые, потоки быстрые, а дороги ненадежные. Я рассчитывал, что Эгил уже на пути на север к Кайр-Лигвалиду, а войска Этельстана гонятся за ним. По мере подъема я постоянно оглядывался, проверяя, не идет ли кто за нами, но никого не увидел. Впрочем, и без того низкие облака опустились еще ниже и вскоре скрыли дорогу позади. Нас поливал моросящий дождик, день выдался пасмурный и холодный, и я обзывал себя дураком. Ну неужели Этельстан способен причинить мне вред? Ему известно, что значит для меня Беббанбург, он знает меня так же хорошо, как сын знает отца. Я взрастил Этельстана, оберегал его, любил и в итоге направил на стезю королевской власти.
Но что такое король? Мои предки были королями Берниции, давно исчезнувшего государства, некогда простиравшегося от реки Фойрт в нынешней Альбе до реки Теса. Почему они были королями? Потому что оказались самыми богатыми, злобными и жестокими воинами во всей Северной Британии. Они обладали властью и укрепили ее, прибрав к рукам соседнее королевство Дейра и назвав новую страну Нортумбрией. Пользовались они этой властью до тех пор, пока не нашелся еще более могущественный король и не сместил их. Так чего требует королевский титул? Грубой силы? Ограничивайся перечень ею, я бы давно уже правил Нортумбрией, но меня никогда не привлекал этот трон. Мне не хотелось нести груз ответственности, обуздывать амбициозных парней, стремящихся бросить мне вызов. А в Нортумбрии это означало еще необходимость усмирять хаос в Камбрии. Я просто желал владеть Беббанбургом, и ничего более.
Наш путь лежал через туман и морось. Местами дорога почти исчезала или пересекала голые сланцевые склоны. Мы продолжали подъем по промокшему, безмолвному миру. Финан ехал рядом, его серый скакун вскидывал голову при каждом шаге. Ирландец молчал, я молчал.
Королевская власть – не просто грубая сила, хотя иные монархи обходятся только ею. Гутфрит упивается властью и удерживает ее, подкупая сторонников серебром и рабами, но он обречен. Это очевидно. Ему не достает могущества, и, если с ним не покончит Константин, это наверняка сделает Этельстан. Или я. Я презирал Гутфрита, знал его как плохого короля. Как тогда он сел на трон? Причина только одна: происхождение. Его брат был королем, и Гутфрит, в отсутствие племянников, унаследовал трон. Вот так в силу обычая Нортумбрия получила скверного правителя именно тогда, когда ей нужен правитель хороший.
А вот Уэссексу, думал я, повезло больше. В самый тяжкий миг, когда казалось, что власть саксов обречена и северяне завоюют всю Британию, Альфред принял наследство от своего брата. Альфред! Человек болезненный, хлипкого сложения, он был одержим религией, законом и учением и при всем том сумел стать лучшим королем из всех мне известных. Что же делало Альфреда великим? Не военные таланты, не внешность и не манера держаться. Ум. Он обладал авторитетом человека, способного видеть дальше, чем другие, уверенного, что принятые им решения суть лучшие для страны, и страна поверила в него. Но это не все, далеко не все. Альфред верил, что корону на него возложил Господь и что королевская власть – это долг. Долг, накладывающий тяжкую ответственность. Как-то раз, когда я разговаривал с ним в Винтанкестере, он раскрыл переплетенную в кожу толстенную Библию, полистал хрусткие страницы и ткнул украшенной драгоценными камнями указкой в нацарапанные черными чернилами строки.
– Умеешь читать по-латыни? – спросил он.
– Читать-то я могу, вот только не разумею, – признался я, гадая, что за скучное изречение решил он зачитать из Писания.
Король переставил одну из дорогих свечей поближе к книге.
– Господь наш, – начал он, глядя на страницу, – заповедал нам давать пищу голодным, воду жаждущим, кров бездомным, одежду нагим и заботиться о хворых. – Он явно цитировал по памяти, потому как, вопреки указке и свече, глаза его не двигались. Затем их серьезный взгляд устремился на меня. – Вот описание моего долга, лорд Утред. И это долг короля.
– Там ничего не сказано про истребление данов? – буркнул я, заставив Альфреда тяжко вздохнуть.
– Мне надлежит защищать свой народ, верно. – Он положил драгоценную указку на стол и бережно закрыл книгу. – Это важнейший мой долг и, как ни странно, самый простой.
Я хотел было возразить, но Альфред резко взмахнул рукой, веля замолчать.
– Но Бог требует также, чтобы я радел о своем народе, и этот труд никогда не заканчивается, и его нельзя исполнить, только одержав победу в бою. Я обязан обеспечить людям правосудие Божье. Обязан кормить их в голодную годину. Обязан заботиться о них!
Он посмотрел на меня, и мне почти что стало его жалко.
Теперь я и правда жалел его. Альфред был хорошим человеком, добрым, но долг короля вынуждал его проявлять жестокость. Помню, как он отдал приказ перебить пленников-датчан, устроивших грабеж и насилие в деревне. Я видел, как он приговаривает воров к смертной казни и бьется с врагом. Его эта неизбежная жестокость огорчала, поскольку отвлекала от исполнения Божьего долга. Он был королем поневоле. Альфреду более бы подошла роль монаха или священника, который роется в древних манускриптах, поучает юных и заботится об убогих.
И вот королем стал его внук Этельстан. Новый король умен, до определенной степени добр и проявил себя яростным воином, но ему не хватало дедовского смирения. Скача по одетым в туман горам, я пришел к выводу, что в Этельстане есть качество, напрочь отсутствовавшее у его деда, – тщеславие. Внук любил красиво выглядеть и хотел жить в роскошных дворцах. И тщеславие толкало его стать чем-то большим, чем просто королем, – он хотел быть королем великим, царем царей.
Этельстан провозглашал, что стремится к миру на всем острове Британия, но на самом деле стремился к тому, чтобы им восхищались как Monarchus Totius Brittaniae,  величайшим и блистательным королем на высоком троне. Достичь этой амбициозной цели он мог только при помощи меча, потому что Хивел из Диведа и Константин из Альбы не падут перед ним на колени, просто ослепленные его сиянием. Они тоже короли. Я знал, что Хивел, подобно Альфреду, искренне радеет о своем народе. Он дал валлийцам закон, желает утвердить среди них правосудие, хочет защитить их. Хороший человек и величием, возможно, не уступающий Альфреду и тоже стремящийся к миру в Британии, но не ценой подчинения.
Этельстан позволил украшенной изумрудами короне изменить его. Он не был плохим человеком, негодяем вроде Гутфрита, но его желание править Британией проистекало не из заботы о народе страны, но из собственных амбиций. И для удовлетворения этих амбиций ему нужен был Беббанбург. Сильнейшая из крепостей севера, оплот против шотландцев. Обладание ею показало бы всей Британии, что Этельстан в самом деле Великий Король. Здесь не оставалось места чувствам, ведь на кону стояли власть и слава. Этельстан должен стать Великим Королем, а я – воспоминанием.
Мы много раз останавливались, давая отдых лошадям, и весь этот день нас словно саваном окутывали низкие облака. В сумерках, когда дорога взобралась в горную долину, меня вывело из задумчивости странное гулкое постукивание. Поначалу показалось, что я задремал в седле и этот звук раздался в моем сне. Потом услышал его снова: тот же самый гулкий треск.
– Что это?
– Мертвые враги, – отрезал Финан.
– Что?
– Черепа!
Он указал вниз. Мы ехали рядом с дорогой, где дерн был удобнее для коней, и я заметил, как мой скакун пнул копытом череп, откатившийся на обочину. Я оглянулся и увидел россыпь длинных костей, ребер и множество черепов. На некоторых виднелись зарубки от меча или секиры.
– Недостаточно глубоко их закопали, – пояснил Финан.
– Их? Кого?!
– Мы под Хеабургом, надо понимать. Так что это, выходит, люди Скёлля. Наших мы зарыли на горе, помнишь? И лошадь моя хромает.
Его конь по-прежнему всякий раз вскидывал голову, когда переносил вес на правую переднюю ногу. За последнюю милю или около того это его движение все сильнее бросалось в глаза.
– Так он до Беббанбурга не дойдет, – согласился я.
– Думаю, ночной отдых поможет. Скоро уже стемнеет, пора о привале подумать.
Мы остановились под этим гибельным местом, Хеабургом, и я был рад, что туман по-прежнему окутывает горы и я не могу видеть руины, где погибло так много воинов. Мы напоили коней, развели костры из скудного хвороста, перекусили черствым хлебом и сыром, завернулись в плащи и попытались уснуть.
Я бежал от мальчишки, которого вырастил и сделал королем.

* * *

На дорогу до Беббанбурга у нас ушло четыре дня. Коня Финана пришлось оставить под присмотром двоих парней с приказом привести его, как только хромота пройдет. Мы потеряли две подковы, но при нас всегда имелись старинные подбитые железом конские башмаки из вываренной кожи. Надетые на ногу, они позволяли лошади идти дальше. Поспешали мы медленно, то есть редко ехали быстрее чем шагом, зато долго не останавливались по вечерам, а утром трогались в путь, едва забрезжит рассвет. Погода испортилась: холодный восточный ветер принес ливни, и меня утешало только то, что преследующим Эгила людям Этельстана тоже приходится пробираться через эти потоки с небес.
Затем, в последний день, словно в насмешку, выглянуло солнышко, ветер сменился на юго-западный, и промокшие поля вокруг Беббанбурга окутались дымкой испарений. Мы ехали по песчаному перешейку к Воротам Черепов, и по правую руку рокотало море, накатываясь бесконечными волнами на берег. Мы радовались шуму прибоя, знаменовавшему долгожданное возвращение.
Врага не было, – по крайней мере, люди Этельстана нас тут не поджидали. Мы выиграли гонку. Была ли это гонка? Я спрашивал себя: не запаниковал ли я, не увидел ли опасность там, где ее нет? Вдруг Этельстан говорил правду, когда обещал оставить меня владетелем Беббанбурга, даже если я переберусь жить в далекий Вилтунскир? Вдруг епископ, непутевое мое отродье, солгал? Он меня не любит. А если сын подтолкнул меня к бегству с целью доказать, что я на самом деле в сговоре с Константином? Я переживал, что мог совершить ошибку, но когда увидел выпорхнувшую из внутренних ворот Бенедетту, а следом за ней Утреда, то откинул все тревоги, ощутив себя в безопасности. Два самых могущественных короля в Британии облизывались, глядя на мою крепость, Гутфриту дали волю досаждать мне, но я черпал утешение в могучих стенах Беббанбурга.
Я соскользнул с усталого скакуна, потрепал его по холке, потом с наслаждением обнял Бенедетту. Большие створки Ворот Черепов сомкнулись за моей спиной, и запорный брус лег на скобы. Я был дома.
– Этельстан и вправду тебе не друг? – спросила Бенедетта тем вечером.
– Единственные наши друзья – это Эгил с Торольфом, – подтвердил я. – И где они сейчас, мне неизвестно.
Мы сидели на скамье на улице рядом с домом. Первые звезды зажглись над морем, которое успокоилось, когда ветер улегся. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть часовых на стенах, а в кузне и маслодельне горели огни. Алайна сидела поблизости с прялкой в руках. То была милая девчушка, спасенная нами в Лундене. Ее родители сгинули в хаосе, воцарившемся после смерти короля Эдуарда. Мать ее, как мы знали, была рабыней родом из Италии, подобно Бенедетте, а отец – воином из Мерсии. Я обещал девочке постараться найти ее родителей, но, по правде говоря, мало что сделал во исполнение обещания. Алайна произнесла что-то по-итальянски, и я, хотя знал от силы с десяток слов на этом языке, понял, что она выругалась.
– В чем дело? – спросил я.
– Ей не по душе прялка, – ответила Бенедетта. – Как и мне.
– Женская работа. – Я развел руками.
– Она почти уже женщина, – сказала Бенедетта. – Через год-другой ей нужно задуматься о муже.
– Ха! – фыркнула Алайна.
– Не хочешь замуж? – задал вопрос я.
– Я хочу сражаться.
– Вот и выходи замуж, – посоветовал я. – Как раз то, что нужно.
– Уфф! – воскликнула Бенедетта и ткнула меня локтем. – Ты сражался с Гизелой? С Эдит?
– Не часто. И если такое случалось, всегда жалел.
– Мы подыщем Алайне хорошего мужа.
– Но я хочу сражаться! – в сердцах заявила девочка.
Я покачал головой:
– Ты у нас злющий бесенок, так?
– Я – Алайна Злюка, – с гордостью сообщила девчонка, потом широко улыбнулась мне.
Я искренне надеялся найти ее родителей, хотя прикипел к ней и относился как к собственной дочери. Она напоминала мне мою погибшую Стиорру. У нее были такие же черные как смоль волосы, тот же воинственный характер и та же озорная улыбка.
– Едва ли какой мужчина согласится жениться на такой ужасной маленькой бестии, как ты, – заметил я.
– Алайна Ужасная! – с восторгом заявила она. – Вчера я обезоружила Хаука!
– Кто это?
– Сын Видарра Лейфсона, – пояснила Бенедетта.
– Да ему лет четырнадцать! – воскликнул я. – Если не пятнадцать.
– Он не умеет драться, – бросила Алайна презрительно.
– Из-за чего ты с ним подралась?
– Мы просто упражнялись! С деревянными мечами. Мальчики все это делают, а мне почему нельзя?
– Потому что ты девочка, – с притворной строгостью изрек я. – Тебе положено учиться прясть, делать сыр, стряпать, вышивать.
– Пусть Хаук вышивать учится, – огрызнулась Алайна. – А я воевать буду.
– Мне вышивать тоже не нравится, – призналась Бенедетта.
– Тогда сражайся вместе со мной, – решительно заявила девочка и обратилась ко мне. – А есть название для самки волка? Ну, вроде как лисица для лис или кобыла для лошадей?
Я пожал плечами:
– Волчица подойдет?
– Значит, мы будем беббанбургскими волчицами, а мальчишки пусть прядут пряжу.
– Уставший воин не способен сражаться, – заявил я. – Поэтому младшей из беббанбургских волчиц пора в постель.
– Я не устала!
– Vai a letto!  – скомандовала Бенедетта, и Алайна покорно подчинилась. – Милая крошка, – тепло сказала итальянка, когда девочка скрылась в доме.
– Милая, – согласился я, думая о том, что моя дочь мертва, и Этельфлэд мертва, и Гизела мертва, и Эдит тоже. Так много мертвых. Все они стали призраками в Беббанбурге и бродили в пахнущей дымом пелене ночи, наполняя меня сожалением. Обняв одной рукой Бенедетту, я смотрел, как посеребренные лунным светом волны катятся к берегу.
– Думаешь, они придут? – Нужды уточнять, кто такие «они», не было.
– Да.
Итальянка нахмурилась.
– Ты сплюнул? – спросила она вдруг.
– Сплюнул?
Она коснулась моего лба в том месте, которое помазала маслом в часовне накануне моего отъезда в Бургем:
– Так ты сплюнул?
– Да.
– Хорошо! И я была права – опасность грозит с юга.
– Ты всегда права, – беззаботно ответил я.
– Уфф! Но с нами все будет в порядке? Если они нагрянут?
– Да, если мы хорошо потрудимся.
Я ожидал осады, и, если мой сын-епископ говорил правду, Элдред должен быть где-то близ усадьбы Эгила, откуда наверняка пойдет южнее, на Беббанбург. Впрочем, у него едва ли хватит людей, чтобы обложить крепость с суши, не говоря уж о кораблях, способных запечатать вход в гавань. Я намеревался отогнать его, а затем должным образом приготовить крепость: разослать вызов всем соратникам, получившим от меня поместья, чтобы они пришли и привели с собой своих людей с доспехами, оружием и продовольствием. До сбора урожая оставалась еще не одна неделя, но запасы сыра, ветчины и рыбы помогут нам выжить. Необходимо накоптить сельди и насолить мяса. Нужно запасти фураж для лошадей, наделать щитов и наковать оружия. По весне я прикупил целую партию кольев из фризского ясеня, их предстояло нарезать по длине, а кузнецы оснастят получившиеся древки остриями для копий. Я уже послал разведчиков на север и на запад с приказом высматривать приближающихся всадников и предупредить близлежащие поселения, чтобы их обитатели готовы были укрыться в безопасном Беббанбурге.
Отряд Элдреда я ожидал поутру, но, когда поднялся на самую высокую точку крепости рядом с большой стеной, не заметил ни в западной, ни в северной стороне зарева, выдающего лагерь. Я вернулся мыслями к визиту Домналла и его словам про то, что у меня нет союзников. Это правда. Множество моих друзей раскидано по всей Британии, но дружба – хрупкая вещь, когда амбиции королей подливают масла в огонь войны. Если опасения Этельстана справедливы, война эта будет самой ужасной в британской истории.
Утром на рассвете я отрядил Гербрухта с четырьмя десятками воинов на «Сперхафоке» на север, чтобы выяснить судьбу Эгила. С запада дул теплый ветер, обещавший быстро доставить корабль туда и обратно, если только после полудня не наступит летний штиль. Судно поменьше послал на Линдисфарену, где обосновался чокнутый епископ Иеремия во главе своей паствы. Оно вернулось с грузом соли, выпаренной в котлах на островном берегу, и с обещанием Иеремии прислать следом провизию. Взамен он, ясное дело, хотел серебра. Безумцем Иеремия быть мог, епископом не был точно, но разделял страсть большинства настоящих иерархов к блестящим монетам. Соль его нам пригодилась, когда во дворе крепости начался забой скота, которому при обычном раскладе предстояло дожить до зимы.
Не исключено, что я вообразил угрозу. Быть может, мой сын-епископ солгал? Он ловко подбил меня сбежать из Бургема якобы с целью опередить Элдреда, но что, если Элдред не придет? Вдруг Освальд просто старался убедить Этельстана, будто я на самом деле сговорился с Константином? Мое поспешное бегство будет выглядеть предательством в глазах Этельстана. Выходит, если не придет Элдред, то жди в гости куда более многочисленную армию короля, достаточно сильную, чтобы взять нас измором. Это месть сына, подумал я, коснулся висящего на груди молота и, поскольку никогда не стоит шутить с судьбой, сплюнул.
А потом пришел Элдред.
О появлении отряда мне сообщил Осви. Дружинники расположились значительно севернее Беббанбурга и наблюдали за дорогой из владений Эгила. Элдред, как я предполагал, должен был пойти следом за Эгилом, а потом, исполняя поручение Этельстана, двинуться на юг, к Беббанбургу. Не успел Осви добраться до крепости, как я уже сложил у рта ладони и крикнул своим воинам: «По местам!»
Я сочинил для Элдреда представление, и мои люди, исполнявшие отведенные им роли, поспешили приготовиться. Они предвкушали забаву, не отдавая себе отчета, что мои действия способны навлечь на Беббанбург гнев всей саксонской Британии. Большинство скрылось в своих жилищах, часть собралась в главном доме, в примыкающих к пиршественному залу палатах, но все без исключения в доспехах, шлемах и с оружием. На стенах глазам Элдреда должны были предстать всего с полдюжины, и всем этим шестерым полагалось иметь вид усталый и неряшливый. Едва Осви галопом промчался через песчаный перешеек и оказался в нижнем дворе, Ворота Черепов закрыли и заперли.
– Господин, их под две сотни, – сообщил Осви, поднявшись ко мне на стену на укрепление над внутренними воротами.
– Алые плащи?
– Алых плащей хватает, – сказал он. – Около пятидесяти.
Значит, Элдред, самопровозглашенный владетель Беббанбурга, привел с собой часть ближних дружинников Этельстана, его отборных воинов.
– Молодец! – похвалил я Осви, потом снова приставил ко рту ладони и крикнул находившемуся внизу Бергу, младшему брату Эгила и одному из самых преданных и толковых моих людей: – Ты знаешь, что должен делать?
Берг только ухмыльнулся и помахал в ответ. Я выделил ему пять человек, которые стояли рядом с ним за Воротами Черепов. Все были в доспехах, но я специально нашел для них старые кольчуги, с порванными звеньями и покрытые ржавчиной. Двор позади них был густо залит кровью и гудел от мух. Его буквально завалили забитыми и наполовину разделанными тушами. Я направился к выходящим на сушу укреплениям и укрылся в глубокой тени караулки, служившей часовым прибежищем в ненастные ночи и морозные дни. Со мной были Бенедетта и Алайна, причем последняя прямо подпрыгивала от возбуждения.
– Ты убьешь его? – спросила девочка.
– Не сегодня.
– А можно мне?
– Нет.
Я хотел еще кое-что сказать, но тут как раз появились первые всадники в алых плащах. Они ехали на усталых лошадях, растянувшись длинной колонной, и остановились в деревне, чтобы поглазеть на лежащий на другой стороне гавани Беббанбург. Что предстало их взорам? Исполинская скала в форме кита, вырастающая из берега и увенчанная стенами из могучих бревен, единственный подход к которой лежал через расположенный с юга песчаный перешеек. Какое-то время они стояли и смотрели, поджидая, пока подтянутся отставшие. Элдред впервые узрел крепость и теперь до него доходило, насколько она внушительна. Он видел мое знамя с волчьей головой, развевающееся в самой высокой точке Беббанбурга, видел и то, что людей на стенах очень мало. Я инстинктивно отступил поглубже в тень, хотя опасности, что он разглядит меня с такого расстояния, не было никакой.
– Это они, отец? – К нам подошел мой сын.
– Они. Будешь ждать их в главном зале?
– Я знаю, что делать.
– Не убивай никого без крайней необходимости.
– Фу! – с досадой воскликнула Алайна.
– С ними священники, – добавила Бенедетта. – Двое.
– Без попов никогда не обходится, – процедил я. – Если ты собираешься что-то прикарманить, всегда выгодно показать, что Бог на твоей стороне.
– Идут, – бросил сын, когда далекие всадники снова пришпорили коней и направились на юг по неровной тропе, ведущей к Воротам Черепов.
Я хлопнул Утреда по плечу.
– Хорошо поразвлечься, сынок.
– Тебе тоже, отец.
– Ступай с ним, – велел я Бенедетте.
Алайна увязалась за ней, и меня подмывало позвать ее назад. Девочка явно наслаждалась моментом. Потом я подумал, что Элдред сполна заслужил все то презрение, которым угостит его Алайна. Я снова повернулся к Воротам Черепов, как раз когда Финан с дюжиной воинов скрылся в караулке. Мы приготовились.
Я переместился на парапет стены, примыкающей к внутренним воротам, но по-прежнему не высовывался. На мне было облачение вождя: самая блестящая из моих кольчуг, шлем с оскалившимся серебряным волком на гребне, сверкающие браслеты на руках, начищенные высокие сапоги, золотой молот на груди, инкрустированный серебром пояс с висящим на нем Вздохом Змея, и все это полуприкрыто просторным плащом из медвежьей шкуры, снятым мной с убитого врага. Часовой на боевой площадке над воротами широко улыбнулся при виде меня, и я приложил палец к губам, призывая к осторожности.
– Молчу, господин!
В воздухе стоял сильный запах крови, обещавший сделаться еще более неприятным, пока дождь не промоет внешний двор.
Со стороны Ворот Черепов послышались голоса. Кто-то загромыхал по створкам, вероятно, тупым концом копья. Берг неспешно поднялся на стену. Он вполне натурально зевнул, прежде чем окликнуть пришельцев. Слов я разобрать не мог, но в этом не было необходимости. Элдред требовал дать его отряду войти, утверждая, что у него письмо от короля Этельстана к моему сыну, а Берг соглашался пропустить через ворота всего лишь шесть всадников. «Если молодой лорд Утред разрешит, – велел я ему сказать, – то милости просим, а так увольте. Шестеро, и все».
Препирательства продолжались несколько минут. Берг поведал мне позднее, что Элдред собрал своих всадников в кучу с явным намерением вломиться, едва ворота откроются пропустить дозволенных шестерых.
– Господин, я потребовал, чтобы он отвел своих ублюдков подальше.
– Он подчинился?
– Да. Но только после того, как обозвал меня проклятым безбожником-норманном.
Ворота наконец открылись, шестеро вошли, створки сдвинулись снова, а тяжелый запорный брус лег на скобы. Выражение ужаса застыло на смазливом лице Элдреда, пока его скакун осторожно выбирал путь между наполовину разделанных туш и луж запекшейся крови. Юнец с презрением поглядывал на моих растрепанных стражей. Финан, от которого требовалось только помочь закрыть ворота, если в них попытаются ворваться силой, оставался в укрытии. Последовал новый обмен репликами, которых я не мог разобрать, но на этот раз было понятно, что Элдред сердится. Он ожидал, что Утред встретит его во внешнем дворе, но вместо этого Берг, следуя моим подробным указаниям, предложил гостям пройти в большой зал. Элдред наконец уступил и спешился. Одним из его спутников был священник. Поп задрал подол рясы, пробираясь между кровью и мухами. Я развернулся и поспешил по укреплениям назад, взобрался на заднюю стену главного дома и прошел в личные палаты. Вскоре подоспел Финан.
– Они здесь?
– Только вошли.
Я снова спрятался, на этот раз за пологом, которым был завешен дверной проем в зал, где расположился мой сын со своей женой Эльсвит и Бенедеттой. Еще около дюжины моих воинов, таких же растрепанных, как встречавшие Элдреда, разместились в углах зала. Мы с Финаном наблюдали через щель между занавесом и косяком.
Берг препроводил в зал Элдреда, а также четверых воинов и попа – молодого человека, незнакомого мне. Мой сын, сидя за высоким столом на помосте, небрежно махнул рукой в знак приветствия, и Берг, не в силах спрятать улыбки, представил гостя:
– Господин, он назвался Элдредом.
Тут Элдред вскинулся.
– Я – лорд Элдред! – надменно поправил он.
– А я Утред, сын Утреда, – представился мой сын. – И еще, Элдред, обычай предписывает оставлять мечи на входе в зал, не так ли?
– Мое дело, – заявил Элдред, шагая вперед, – не терпит отлагательств.
– Настолько, что вместо оружия за порогом зала ты оставил свои хорошие манеры?
– Я привез письмо от короля Этельстана, – сухо произнес Элдред, остановившись в паре шагов от помоста.
– А, так ты гонец!
Элдреду с трудом удалось обуздать ярость. Опасаясь, что представитель Этельстана не справится, ему на выручку поспешил молодой священник.
– Лорд, я могу зачитать письмо, – предложил он моему сыну.
– Предоставлю тебе истолковывать длинные слова, – сказал Утред, наливая себе эля. – А с письмом я и сам справлюсь, хотя ты, видимо, считаешь всех нортумбрийцев неграмотными дикарями.
Он сделал знак Алайне, которая стояла позади Элдреда, вскинув подбородок в подражание его надменной позе:
– Алайна, будь любезна, передай мне письмо.
Элдред замялся, когда Алайна подошла к нему. Но она ничего не говорила, только протягивала к нему крошечную ручку. Не видя другого выбора, он достал из сумки свиток и отдал девочке.
– Лорд Утред, гостям вроде как принято предлагать угощение, – резко заявил он.
– Наш обычай именно таков, – ответил мой сын. – Но только по отношению к гостям, которые оставляют мечи за порогом. Спасибо, милая. – Он взял письмо у Алайны, и та вернулась на свое место за спиной у Элдреда. – Элдред, позволь мне прочесть его.
Утред придвинул свечу и осмотрел печать.
– Это определенно печать короля Этельстана, не так ли? – Вопрос был обращен к жене, которая внимательно рассматривала оттиск на воске.
– Выглядит в точности как его.
– Элдред, ты знаком с леди Эльсвит? – поинтересовался мой сын. – Сестрой покойного олдермена Этельхельма?
Элдред явно закипал, но до поры ему удавалось говорить спокойно.
– Я знаю, что лорд Этельхельм был врагом моего короля.
– Для гонца ты на удивление хорошо осведомлен, – заметил мой сын. – Тогда тебе, может быть, известно, кто разбил лорда Этельхельма в битве при Лундене? – Утред помедлил. – Нет? Это был мой отец. – Он держал письмо в руках, но не спешил распечатывать его. – И кажется мне очень странным, Элдред, что мой отец уехал на встречу с королем Этельстаном, а тут ты доставляешь мне письмо. Не проще ли было просто передать его отцу в Камбрии?
– Письмо тебе все объяснит, – ответил Элдред, изо всех сил сдерживая гнев.
– Ну разумеется.
Последовала пауза, пока мой сын взламывал печать и разворачивал длинный свиток, на конце которого, как я заметил, висели еще две печати.
– Снова королевская печать! – В голосе Утреда прорезалось удивление. – А рядом с ней что? Неужто печать моего отца?
– Она самая.
– Она самая? – Сын посмотрел на вторую печать, которая моей быть никак не могла, потом передал письмо Бенедетте. – Что скажешь, госпожа? Кстати, Элдред, ты знаком с леди Бенедеттой? Она – владетельница Беббанбурга.
– Не знаком.
Бенедетта смерила его презрительным взглядом, потом взяла другую свечу и пододвинула поближе, чтобы рассмотреть оттиск.
– Волк неправильный, – сказала она. – У волка лорда Утреда четыре клыка, а у этого три и… – Итальянка пожала плечами, не в силах подобрать верное слово.
– Три клыка и клякса, – закончил за нее мой сын. – Возможно, печать моего отца пострадала за время твоего путешествия. Элдред, вид у тебя не слишком бодрый, так что посиди на скамье, покуда я буду возиться с длинными словами.
Элдред ничего не ответил, просто сцепил руки за спиной. Алайна тотчас спародировала жест, заставив Эльсвит хихикнуть. Элдред, не видевший девочку, побагровел.
Мой сын принялся за чтение.
– Король шлет мне привет, разве это не любезно? – сказал он. – И говорит, что ты один из его близких советников.
– Так и есть.
– Элдред, тогда это двойная честь для меня. – Утред расплылся в улыбке.
– Лорд Элдред, – поправил его гость, скрежеща зубами.
– Ой! Ты ведь лорд! Совсем забыл! А лорд чего? – Ответа не последовало, и мой сын, все еще улыбаясь, пожал плечами. – Не сомневаюсь, со временем ты вспомнишь.
Он вернулся к чтению, при этом рассеянно отрезая себе кусок сыра.
– Ну и ну! – воскликнул он немного погодя. – Странное дело: мне предписано разместить тебя здесь? Тебя и две сотни воинов?
– Таково желание короля, – произнес Элдред.
– Он так и пишет! И мой отец согласился?!
– Твой отец видит мудрость в желаниях короля.
– Вот как? И в чем же заключается эта мудрость, Элдред?
– Король убежден, что крайне важно защитить эту крепость от любых попыток скоттов завладеть ею.
– С этим утверждением мой отец наверняка согласен. И он считает, что его собственных сил недостаточно для этого?
– Видел я ваших воинов, – дерзко заявил Элдред. – Нечесаные, грязные, не приученные к порядку!
– Стыд и срам! – бодро согласился Утред. – Но драться они умеют!
– Король желает, чтобы Беббанбург был защищен надежно, – настаивал Элдред.
– Ах, как это мудро со стороны короля! – Сын откинулся на спинку кресла и отправил в рот ломтик сыра. – Его нужно защитить надежно, воистину так! Поэтому мой отец добавил свою печать к королевскому письму?
– Разумеется, – напыщенно ответил Элдред.
– И ты собственными глазами видел, как он это делает?
После едва заметной заминки гость кивнул:
– Видел.
– А ты в самом деле лорд, а не простой гонец?
– Лорд.
– Ну, значит, лживая жаба ты, а не лорд, – с улыбкой сказал мой сын. – Жаба, не знающая ни слова правды, бессовестная жаба. Нет, даже хуже: ты – жабий помет, ничего больше. Лживый жабий помет. Мой отец не прикладывал к этому письму своей печати.
– Ты назвал меня лжецом!
– Вот именно!
Элдред, вскипев от гнева, потянулся было к мечу и шагнул вперед, но звук клинков, извлекаемых моими стражами из ножен заставил его остановиться.
– Я вызываю тебя! – бросил он моему сыну.
– Я вызываю тебя! – передразнила его Алайна.
Элдред сообразил, что девочка все еще у него за спиной, а когда обернулся, то увидел, что она повторяет все его движения. Разозлившись, он с силой ударил ее. Алайна вскрикнула и упала на каменный пол.
Я вышел из-за полога.
Один из спутников Элдреда выругался вполголоса, но, за этим исключением, единственными звуками были вой ветра и стук моих шагов, пока я пересекал помост и спускался по ступенькам. Я подошел к Элдреду.
– Ты не только лжец, – сказал я ему. – Ты еще бьешь маленьких девочек.
– Я… – начал было он.
Но не закончил, потому что я ударил его. Меня тоже обуревал гнев, но гнев холодный, и нанесенный открытой рукой удар был рассчитанным, резким и жестоким. Пусть я стар, зато каждый день своей жизни практиковался во владении мечом, а это развивает в человеке силу. Он пошатнулся. Ему почти удалось устоять, но я толкнул его и Элдред упал. Ни один из его людей не пошевелился, что едва ли удивительно, ибо к этому времени в зал ввалилось четыре десятка моих воинов, все в блестящих кольчугах, с начищенными шлемами и с копьями наперевес.
Я наклонился и подал Алайне руку. Храбрая девчушка не плакала.
– Зубы все целы? – спросил я у нее.
Она поворочала языком во рту, потом кивнула:
– Вроде да.
– Скажи, если какого не досчитаешься, – я дам тебе взамен зуб этой жабы. – Я встал над Элдредом. – Не ты лорд Беббанбургский, а я. А теперь, прежде чем мы обсудим письмо короля, отдайте мечи. Все!
Один за одним они передали мечи моему сыну. Только Элдред не пошевелился, и Утред просто вытащил клинок у него из ножен. Я усадил Элдреда и его людей и попросил принести свою печать, сделал оттиск на оторванном от письма Этельстана клочке и показал священнику вместе с печатью на свитке.
– Это одна и та же печать?
Поп уставился на оттиски, явно не горя желанием отвечать на заданный вопрос, но наконец покачал головой.
– Похоже, что нет, лорд, – промямлил он.
– Церковники поднаторели в подлогах, – безжалостно сказал я. – Обычно в делах, касающихся претензий на землю. Они изготавливают документ, якобы подписанный умершим двести лет назад королем, и копию печати бедолаги и заявляют, будто он пожаловал им множество хайдов отличных пастбищ. В Бургеме произошла такая же история – эту печать подделали?
– Лорд, я не знаю, – снова пролепетал поп.
– А вот бессовестная жаба знает, – заявил я и посмотрел на Элдреда, который отмалчивался и избегал встречаться со мной взглядом. – Отважный воин, поднимающий руку на маленьких девочек, он ведь наверняка знает? – Я издевался над ним, а он по-прежнему молчал. – Передай королю, – продолжил я, – что Беббанбург останется моим, что я не заключал союза со скоттами и никогда не заключу.
Священник покосился на Элдреда, но было понятно, что тот ничего не скажет.
– Лорд, что, если начнется война? – нервно спросил поп.
– Погляди! – Я указал на балки зала, на которых были развешаны потрепанные флаги. – Все эти знамена принадлежали врагам саксов. Часть из них выступала против Альфреда, часть против его сына, а иные – против его дочери. Как думаешь, почему они висят здесь? – Времени на ответ я ему не дал. – Потому что я победил этих врагов. Потому что я убил их.
Священник снова поднял глаза. По правде говоря, флаги настолько истрепались и закоптились в дыму, что их трудно было разглядеть, но он вполне мог отличить треугольные штандарты норманнов от знамен саксонских вождей и видел их количество. Тут нашлось место воронам, орлам, оленям, секирам, вепрям, волкам и крестам – все эти эмблемы принадлежали моим недругам. В награду за вражду со мной все они получили по нескольку футов саксонской земли.
– Когда ты проезжал через ворота, то видел черепа, – обратился я к попу. – Чьи это были черепа?
– Твоих врагов, – прошептал он.
– Моих врагов, – подтвердил я. – И я не против добавить туда еще черепов. – Я встал и принялся ждать. Просто ждать, пока пауза не затянулась настолько, что Элдред не выдержал и посмотрел-таки на меня. – Есть лишь один владетель Беббанбурга, – заявил я ему. – А теперь иди. Мечи вам вернут, когда покинете крепость.
Они удалились в понуром молчании. Проходя под воротами, где ждали вороны, и пробираясь между лужами крови и тушами забитого скота, не могли не обратить внимания, что стражники теперь стоят в начищенных кольчугах, а на остриях копий нет и следа ржавчины. Но ни один из посланцев короля не сказал ни слова. Они молча сели на коней, молча приняли свои мечи и проехали через Ворота Черепов, створки которых замкнулись за ними.
– Быть беде, – бодро воскликнул Финан. Он шел к лестнице, ведущей на надвратное укрепление. – Помнишь вопрос, который задал тебе Домналл?
– Какой именно?
– Сколько у тебя союзников?
Я поднялся вместе с ним по ступенькам и посмотрел вслед удаляющемуся Элдреду и его людям.
– У нас есть Эгил, – уныло пробормотал я. – Если он жив.
– Конечно жив, – весело отозвался Финан. – Чтобы убить Эгила, нужен кто-то поопаснее куска дерьма вроде Элдреда. – Выходит, мы и Эгил против всей остальной Британии?
– Выходит, так, – согласился я.
Финан был прав. У нас не имелось союзников на этом полном врагов острове. Я унизил Элдреда и тем самым нажил опасного противника, потому как у него имелся доступ к королевскому уху. Этельстан мог расценить мой поступок одновременно как вызов и как оскорбление. Теперь в глазах монарха всей Британии я стану врагом.
– Думаешь, мне стоит пасть ниц?
Я заметил, что Финан поразмыслил над заданным вопросом. Ирландец нахмурился:
– Лорд, если ты падешь ниц, они сочтут тебя слабым.
Он редко называл меня лордом – только когда хотел, чтобы я воспринял его слова всерьез.
– Значит, дадим им отпор?
– Вилтунскир тебя не прельщает?
– Мне там не место, – отрезал я. – Там слишком тепло, слишком сытно, слишком просто. Ты хотел бы жить в Вилтунскире?
– Нет, – согласился мой друг. – Мне нравится Нортумбрия. Здесь почти так же хорошо, как в Ирландии.
На это я улыбнулся:
– И что же мне делать?
– То, что мы делали всегда: драться.
Мы провожали взглядами Элдреда и его всадников, пока те не скрылись из виду.
Мы остались одни.

Часть вторая
Чертова работа

Глава 7

Хотя не совсем одни: Эгил-то был жив. Он гнал во весь опор, чтобы опередить преследователей, и добрался до дома за полдня до появления всадников Элдреда.
– Он пришел ближе к вечеру, – рассказал мне Эгил. – Увидел две сотни воинов за частоколом и скрылся в южном направлении.
– Две сотни?! – переспросил я. – Да у тебя нет столько!
– Раздал женщинам копья, прикрыл сиськи кольчугой, косы шлемом, и поди отличи! Да и к тому же иные из моих баб похлеще мужиков будут.
Как выяснилось, Элдред отправился от усадьбы Эгила под Беббанбург, а потом на юг в Эофервик, где, по слухам, разместился с более чем сотней западносаксонских воинов во дворце Гутфрита. Другой гарнизон уэссекцев стоял в Линдкольне, и это означало, что Этельстан стискивает Нортумбрию все более крепкой хваткой.
А отсюда, в свою очередь, следовало, что он наверняка прижмет Беббанбург. Но лето шло, а нас никто не трогал. Это было время, в течение которого мы пополняли наши кладовые, усиливали укрепления, и без того мощные, и без перерыва обходили дозором наши южные границы.
– Когда они появятся? – спросила у меня Бенедетта.
– После сбора урожая, естественно.
– А может, и не придут?
– Придут.
Мои друзья в Эофервике наверняка дадут мне знать, если смогут, а друзей в этом городе у меня хватало. Там жил Олла, владелец таверны, дочь которого, Ханна, вышла замуж за Берга. Подобно всем кабатчикам, он знал все сплетни, а его шлюхи сообщали ему на ушко выведанные у клиентов секреты. Там обитал одноглазый Болдар Гуннарсон, по-прежнему состоявший в ближней дружине Гутфрита, а еще священники, служившие у архиепископа Хротверда. Все эти люди, а также кое-кто помимо них, находили способы передать мне весточку. Послания от них прибывали с путниками, на купеческих судах. С того дня, как я унизил Элдреда, все донесения твердили одно и то же: юнец жаждет мести. Пришло письмо от Гутфрита, хотя стиль его выдавал авторство западного сакса. В нем король требовал изъявить ему покорность и принести клятву, а если я откажусь преклонить колени, грозил разорить мои владения с целью взять причитающуюся с меня дань.
Я сжег письмо и послал предупреждение Ситрику, командовавшему гарнизоном в Дунхолме, на южной моей границе, а также во все деревни и поселения на моей земле, но опять ничего не произошло. Ни один воин не прискакал из Эофервика, ни одна усадьба не сгорела, ни одна корова или овца не пропала.
– Он ничего не предпринимает! – заявила с презрением Бенедетта. – Может, боится тебя?
– Ждет приказа Этельстана, – пояснил я.
Король находился в далеком Винтанкестере, и Элдред явно опасался выступать против меня без одобрения Этельстана. Одобрение это, видимо, было дано, потому что к исходу лета до нас дошла весть о прибытии в Эофервик четырех западносаксонских кораблей с еще сотней воинов и большим сундуком серебра. Эти деньги пошли кузнецам в уплату за острия копий и священникам за проповеди, представлявшие Беббанбург рассадником язычества. Архиепископ Хротверд мог бы пресечь эту чепуху. Он хороший человек, и его симпатия ко мне и нелюбовь к Гутфриду побудили бы дать Элдреду совет не затевать войну между Эофервиком и Беббанбургом, но Хротверд слег с тяжкой хворью. Монах постучал себя по лбу длинным пальцем:
– Бедный старик не соображает даже, обычный сегодня день или воскресный!
– Умом тронулся? – уточнил я.
Монах кивнул. Он и трое его спутников везли Священное Писание в монастырь в Альбе и попросили в Беббанбурге приюта на ночь.
– Иногда он забывает одеваться и едва говорит, куда уж там проповедовать. Руки у него трясутся так, что его кормят кашкой с ложечки. В городе объявились новые священники, лорд – из Уэссекса. И они очень ярые!
– Хочешь сказать, настроены против язычников?
– Еще как настроены!
– Епископ Освальд тоже среди них?
Он покачал выбритой на макушке головой:
– Нет, лорд. Проповеди в соборе читает обычно отец Сеолнот.
Я безрадостно рассмеялся. Я с детства знал Сеолнота и его брата-близнеца Сеолберта и не любил их почти так же сильно, как они меня. У Сеолберта имелась хотя бы веская причина меня ненавидеть, потому как я выбил ему большую часть зубов. Воспоминание об этом приносило хоть какую-то радость, а по мере того, как лето переходило в осень, поводов для радости становилось все меньше. Начались набеги.
Поначалу они были незначительными. Угнали скот на южной моей границе, сожгли амбар, разорили верши. Налетчиками всегда оказывались норманны или даны, ни у одного не было на щите эмблемы Гутфрита в виде клыкастого вепря, и ни один не принадлежал к западным саксам. Я отрядил моего сына во главе трех десятков воинов помочь Ситрику из Дунхолма, но владения мои были обширны, враг осторожен, и мои воины вернулись ни с чем. Потом напали на рыбачьи шаланды. Сети и улов забрали, мачты срубили. Никто из моих людей не был убит или даже ранен.
– Это были два саксонских корабля, – сообщил один из рыбаков, когда я пошел на «Сперхафоке» вдоль побережья.
– Ты заметил у них кресты на штевнях?
– Ничего у них не было, лорд, но они саксонские. Пузатые такие на вид! – Построенные на юге корабли отличались тупым носом, совсем не похожим на острые обводы «Сперхафока». – Напавшие на нас мерзавцы говорили по-иностранному, но корабли у них были точно саксонские.
Я ежедневно отправлял «Сперхафок» на юг, обычно под командой Гербрухта, а брат Эгила Торольф помогал ему на «Банамадре», но и они никого не обнаружили. Угоны скота продолжались, а попы в Эофервике брызгали слюной, проповедуя, что всякий, кто платит языческому господину подати, обречен гореть в адском пламени.
Но жертв не было. Воровали скот, обчищали кладовые, жгли усадьбы и рубили мачты на судах, но никто не погиб. Элдред дразнил меня, подбивая первым пролить кровь и тем самым дать ему предлог развязать против Беббанбурга открытую войну. Ближе к зиме набеги усилились. Все больше ферм горело, норманны перебирались через западные холмы и нападали на моих держателей в предгорьях. Убитых все не было, хотя потери росли. Приходилось освобождать пострадавших от подати, рубить лес для построек погорельцам, возмещать потери скота и запасов зерна. Пришло второе письмо с печатью Гутфрита, где от меня требовали уплатить пятнадцать фунтов золотом, и я сжег его, как и предыдущее. Однако оно навело меня на мысль.
– Почему бы нам не дать ему, что он хочет? – заявил я.
Мы сидели в зале близ большого очага, в котором шипели и потрескивали ивовые бревна. Был вечер в начале зимы, и холодный восточный ветер налетал порывами, проникая через дымовую дыру в крыше. Бенедетта посмотрела на меня так, словно я спятил не хуже бедолаги Хротверда.
– Отдать ему Беббанбург? – в изумлении спросила она.
– Нет, – сказал я, поднимаясь. – Идемте.
Я повел Бенедетту, Финана и сына через дверь, открывавшуюся с помоста. За ней находилась наша опочивальня с ворохом шкур. Я отпихнул шкуры ногой, обнажив толстые доски пола, и послал сына за ломом. Когда тот его принес, велел поднять тяжелые доски. Он налег на лом, Финан подсобил, и вместе они выдрали одну из половиц. Это был массивный кусок дерева, в фут в ширину и два шага в длину.
– Теперь остальные, – сказал я. – Всего их семь.
Лишь Бенедетта знала, что находится под нашим ложем, а Финан и сын видели эту дыру прежде. Они охнули, когда последние доски были подняты и лампа осветила пространство внизу.
Их взорам предстало золото. Настоящий драконий клад. Запас золота, копившийся всю жизнь. Добыча.
– Господи! – воскликнул Финан. Ему доводилось видеть клад раньше, но зрелище все равно было впечатляющим. – Сколько здесь?
– Более чем достаточно, чтобы соблазнить Элдреда, – сказал я. – И хватит, чтобы отвлечь Этельстана.
– Отвлечь? – Бенедетта как завороженная смотрела на блестящий металл.
– Этельстан установил своего рода мир во всей Британии, не считая мои земли, – пояснил я. – Мне нужно дать ему другого врага.
– Это как? – недоуменно переспросил сын.
– Сейчас поймете. – Я спустился в дыру, представлявшую собой естественную полость в горе, на которой стоял Беббанбург, и поднял кое-какие сокровища в комнату.
Тут было золотое блюдо, достаточно большое, чтобы вместить говяжий окорок. По ободу его гнались друг за другом женщина и мужчина с ногами козла. Были высокие подсвечники, явно украденные из церкви и взятые мной у Скёлля. Имелись тут слитки, золотые цепи, чаши, кувшины и кубки. Был кожаный мешок с драгоценностями, тончайшей работы украшения для меча, броши и фибулы. А еще рубины и изумруды, браслеты и грубый золотой обруч, который носил на голове Хэстен. Нашлись и золотые монеты, римская статуэтка женщины в короне из солнечных лучей и деревянный крест, обитый рубленым серебром. Часть золота скопил отец, еще больше добавил его брат, мой вероломный дядя, но основная часть представляла собой сокровища моих врагов. Это был запас, который я хранил на случай, если для Беббанбурга наступят трудные времена.
Я нашел грубой работы кубок и подал его Финану. Сосуд выглядел так, будто его изготовили при помощи каменного молотка: неровный и бугристый, зато из чистого золота.
– Помнишь те могилы к западу от Дунхолма? – спросил я. – Три захоронения?
– В горах?
– В горной долине. Там еще высокий камень стоял.
– Чертова долина! – воскликнул ирландец, припоминая. – Три могильных кургана!
– Чертова долина? – переспросила Бенедетта, осеняя себя крестом.
Финан усмехнулся:
– Так ее прозвал бывший архиепископ Эофервика. Как его звали?
– Вульфхер, – подсказал я.
– Вульфхер. – Финан кивнул. – Зловредный старикан. Он провозгласил, что в тех могилах скрываются демоны, и запрещал приближаться к ним.
– После чего послал своих людей раскапывать курганы, – закончил я. – А мы перехватили их.
– И сами их раскопали? – задал вопрос мой сын.
– Ясное дело. – Я ухмыльнулся, потом погладил старинный кубок. – Но это все, что нам удалось найти.
– И кое-какие кости, – добавил Финан. – А вот демонов не обнаружили.
– Но пришло время наполнить могилы золотом и заселить демонами, – пояснил я.
Я устрою ловушку. Предложу Гутрфриту золото – больше золота, чем он мог когда-либо мечтать, и дам Элдреду то, что он хочет: убийство. Да, я нанесу удар первым и стану убивать безжалостно. Но чтобы ловушка сработала, ее следует расставить с умом и держать в тайне.
На приготовления ушла большая часть зимы. Древние, грубой работы предметы вроде отчеканенного камнем кубка или хищного вида крученого ожерелья мы трогать не стали, так же как и слитки, а вот подсвечники и кое-какие римские блюда расплющили в бесформенные куски. Этельстан потребовал в дань от Хивела двадцать четыре фунта золота, а когда мы закончили, в нашем распоряжении оказалось сто с лишним фунтов этого металла, упакованного в крепкий деревянный ящик. Работали тайком, помогали только Финан и мой сын, так что из Беббанбурга не просочилось ни слова про золото.
Элдред не переставал задирать меня, хотя и урывками. Время от времени налетали всадники, жгли житницы и амбары, угоняли скот. Они по-прежнему никого не убивали, не брали рабов, и пострадавшие сообщали, что налетчиками неизменно выступали норманны. Говорили они на норвежском или датском, носили на груди молоты, а щиты имели простые, без эмблем. Набеги стоили мне серебра, но серьезного урона не было. Постройки возводились заново, зерно присылалось из Беббанбурга, так же как коровы и овцы. Мы отряжали воинов патрулировать нашу южную границу, но я строго запретил вторгаться на земли Гутфрита. То была война без убийств и даже без схваток и в моем представлении выглядела бесцельной.
– Тогда зачем мы ее ведем? – сердито спросила Бенедетта.
– Потому что Этельстан этого хочет. – Вот все, что я мог сказать.
– Ты ему трон преподнес! Какая неблагодарность!
Ее возмущение заставило меня улыбнуться:
– Алчность сильнее благодарности.
– Ты его друг!
– Нет. Я владетельный лорд в границах его королевства, и он должен показать, что контролирует меня.
– Напиши письмо! Скажи, что ты предан ему!
– Он не поверит. Кроме того, это будет как соревнование, кто дальше пустит струю.
– Уфф! Мужчины!
– А он ведь король, ему полагается побеждать.
– Ну вот и помочись на него! Как следует!
– Ладно, – угрюмо согласился я.
И чтобы осуществить данное обещание, отправился вместе с Финаном, Эгилом и еще дюжиной человек на юг в конце зимы, когда снег еще лежал в тенистых высоких долинах. Мы пробирались по горам, предпочитая не пользоваться римской дорогой, а на привал останавливались в тавернах или маленьких усадьбах. Говорили, что присматриваем себе земли, и, возможно, народ нам верил, а может, и нет. Одеты мы были скромно, без золотых украшений, носили простые мечи и скрывали свои имена. За ночлег платили рубленым серебром. На путь до Чертовой долины у нас ушло четыре дня, и она оставалась точно такой, какой я ее запомнил.
Долину со всех сторон окружали неприступные горы. Подойти к ней можно было лишь с юга, где шла с востока на запад римская дорога. В долине росли косматые сосны, по дну ее бежал ручей, берега которого были еще скованы льдом. Три погребальных кургана располагались по прямой линии в середине долины, трава на них была белой от инея. В курганах виднелись глубокие раны, обозначавшие места, где копали мы, а потом наверняка и деревенские жители из речной долины. Высокий камень, отмечавший южный край захоронений, упал и лежал на тонком слое дерна.
– Летнее пастбище, – сказал Эгил, пока мы шли ко входу в долину, и пнул траву. – Ни для чего другого не годится.
– Годится, чтобы спрятать золото, – отозвался я.
Мы остановились у южного края долины, где холодный ветер трепал полы наших плащей. Ручей падал с выступа, устремляясь к реке, серебрившейся далеко внизу под лучами зимнего солнца.
– Теса, должно быть. – Я указал на реку. – Рубеж моих земель.
– Выходит, долина принадлежит тебе?
– Мне. Все, что по эту сторону от реки, – мое.
– А за ней?
– Владения Гутфрита, – ответил я. – А быть может, Элдреда. Но не мое, это точно.
Эгил оглядел долину внизу. С высоты мы прекрасно видели дорогу, деревню и полосу земли, тянувшуюся от поселения до северного берега Тесы. Такая же полоса уходила от противоположного берега, и это был верный знак, что Тесу можно перейти вброд.
– Куда ведет дорога? – поинтересовался Эгил.
Я махнул на восток:
– Она примыкает к Большой дороге где-то там, потом идет на Эофервик.
– Далеко до него?
– Два дня верхом. Три, если не спешить.
– Тогда тут превосходное место для форта. – Эгил обвел рукой окрестности. – Вода есть, и приближение врага издалека видно.
– Для поэта и для норманна, – с расстановкой проговорил я, – у тебя на диво острый ум.
Он ухмыльнулся, не вполне уловив мою мысль.
– Я еще и воин.
– Верно, друг мой. Форт! – Я посмотрел вниз и заметил овечью тропу, круто сбегающую по склону. – Сколько времени уйдет на то, чтобы добраться на лошади до той деревни? – Я указал на речное поселение, откуда неспешно поднимался дымок. – Не много?
– Всего ничего.
– Финан! – Когда ирландец присоединился к нам, я кивнул на деревню. – Я там церковь вижу?
Финан, обладатель самых острых глаз из всех известных мне людей, внимательно всмотрелся вдаль:
– На щипце крест. Что еще это может быть?
Я никак не мог сообразить, как запустить слух о золоте, которое мы собирались закопать в могильниках, но предположение Эгила подсказало мне.
– К весне мы построим тут форт. – Я кивнул на чахлые сосны. – Начни строительство палисада с этих стволов. Докупишь бревна в долине, там же будешь приобретать эль и продовольствие. Ты за старшего.
– Я?! – удивился Финан.
– Ты христианин! Я дам тебе сорок человек, может, пятьдесят. Все христиане. И ты попросишь священника прийти и освятить форт.
– Еще не достроенный, – понял Финан.
– Его никогда не достроят, потому что ты покажешь попу золото. Дашь ему немного!
– И через неделю, – подхватил Эгил, – вся долина Тесы будет знать о кладе.
– Через неделю, – продолжил я, – Гутфрит и Элдред пронюхают о золоте. – Я обернулся и посмотрел на курганы. – Есть только одна беда.
– Какая? – спросил Финан.
– Далековато мы от Шотландии.
– А это беда?! – вскинулся Эгил.
– Быть может, это не важно.
Мы расставим ловушку, причем не для одного короля, а для трех. Этельстан предрекал, что новая война станет самой ужасной из всех, и клялся, будто не хочет ее, и тем не менее развязал войну против Беббанбурга. Да, получилась она странная, без жертв, особых разорений, но все-таки это была война, и он ее начал.
Теперь я собирался ее закончить.

* * *

Когда весна переходила в лето, пожаловал епископ Ода. Приехал он в обществе молодого священника и шести воинов, на щитах у которых красовался герб Этельстана в виде дракона с молнией. Начало дня выдалось не по сезону теплым, но ко времени, когда Ода миновал Ворота Черепов, первый за этот год фрет наполз с моря.
– Этим утром я даже плащ не надел, – пожаловался Ода после того, как поздоровался со мной. – А тут туман!
– Фрет – не просто туман, – пояснил я, – это то, что у вас, данов, называется хаар.
В жаркие летние дни густой туман с Северного моря окутывал крепость. Зачастую солнце разгоняло его, но, если ветер дул с востока, фрет полосами наползал с моря и мог продержаться весь день, причем иногда был настолько густым, что растворялась обращенная к берегу стена главного дома.
– Я доставил тебе подарок, – сообщил Ода, когда я проводил его в зал.
– Голову Элдреда? – спросил я.
– Подарок от короля, – ответил епископ, пропустив мимо ушей мою жалкую шутку. Он протянул руку, и молодой священник подал ему кожаный сверток, который, в свою очередь, был вручен мне.
Сверток был перевязан шнурком, и я разорвал его. Внутри обертки из мягкой кожи находилась книга.
– Книга, – кисло протянул я.
– Да. Но не переживай – это не Священное Писание. Король не склонен метать бисер перед свиньями. Милостивая госпожа! – Гость вскинул руки, тепло приветствуя подошедшую к нам Бенедетту. – Ты выглядишь еще краше, чем обычно. – Ода целомудренно ее обнял. – Я доставил вам дар от короля – книгу!
– Книгу, – по-прежнему уныло произнес я.
– Книги нам нужны! – воскликнула Бенедетта и хлопнула в ладоши, подзывая слуг. – У нас есть вино и весьма недурное!
– Епископ, твои друзья в Эофервике, – с горечью сказал я, – пытались нарушить нашу морскую торговлю. Однако корабли все-таки доставляют нам вино.
Я проводил Оду на помост, подальше от ушей шестерых воинов, которые послушно сдали мечи и уселись за стол в дальнем конце зала, где им поднесли хлеб, сыр и эль.
– Это отец Эдрик, один из моих капелланов, – представил Ода молодого священника. – Лорд, ему не терпелось познакомиться с тобой.
– Добро пожаловать, отец Эдрик, – без восторга произнес я. Это был тощий, бледный юнец, почти мальчишка, с беспокойным выражением лица. Он не сводил глаз с моего молота, будто никогда прежде не видел такой штуковины.
– Отец Эдрик нашел для короля книгу. – Ода коснулся тома на столе. – Отец, расскажи о ней лорду Утреду.
Эдрик открыл рот, закрыл, сглотнул, потом еще раз попытался заговорить.
– Это De Consolatione Philosophiae , лорд, – пролепетал он название и вдруг замолк, словно испугался продолжения.
– И как это переводится? – мягко спросил епископ у Эдрика.
– «Утешение философией», – ответила вместо того Бенедетта. – Боэций? Он итальянец.
– Очень умный итальянец, – добавил Ода. – Как и ты, милостивая госпожа.
Бенедетта раскрыла книгу, и брови ее вдруг удивленно поднялись.
– Да она на саксонском!
– Ее, милостивая госпожа, перевел сам король Альфред. А король был другом лорда Утреда, так ведь?
Вопрос был адресован мне.
– Он никогда меня не любил, – поправил я. – Просто нуждался в моих услугах.
– Альфред любил тебя, – возразил Ода. – Но не любил твою веру. Король Этельстан, напротив, боится тебя.
Я уставился на него:
– Боится?
– Лорд, ты воин и не признаешь его власть. Люди такое замечают, и если тебе можно идти против государя, значит можно и другим. Как сможет Этельстан быть помазанником Божьим, если его вассалы не подчиняются ему?
– Говоришь, я не признаю его? – огрызнулся я. – Да это я сделал его королем!
– А король, – невозмутимо продолжил Ода, – убежден, что Бог предначертал ему стать Monarchus Totius Brittaniae.  Он считает себя чадом провидения Божьего, коему предназначено принести в Британию мир и процветание.
– И поэтому он подстрекает Элдреда разорять мои земли?
Ода и бровью не повел.
– На земле, как и на небе, существует иерархия, – все также спокойно продолжил он. – Как Господь Всемогущий повелевает всеми созданиями земными и небесными, так и король должен быть возвышен над людьми, обитающими в его землях. Константин Шотландский подчинился Этельстану, Хивел Диведский целовал ему руки, Овейн из Страт-Клоты склонил голову, Гутфрит Нортумбрийский – его слуга, и только Утред Беббанбургский отказался дать клятву.
– Утред Беббанбургский дал клятву защищать Этельстана, – с горечью напомнил я. – Я оберегал его, когда он был маленьким, учил сражаться, дал ему трон. Я держал свою клятву и не обязан давать никакой другой.
– Ради поддержания королевского достоинства тебе стоило показать, что подчиняешься, – возразил Ода.
– Достоинства?! – Я рассмеялся.
– Он – человек гордый, – мягко заметил Ода.
– Тогда передай этому гордому человеку следующее: пусть отзовет своих псов, объявит во всеуслышание, что владетель Беббанбурга – я, а не Элдред, и возместит мне золотом ущерб, причиненный его людьми моим землям. Вот тогда, епископ, я преклоню перед ним колени.
Ода вздохнул:
– Король был уверен, что ты примешь его предложение стать олдерменом Вилтунскира! Оно было щедрым.
– Беббанбург – мой, – отрезал я.
– Лорд, прочти эту книгу. – Он подтолкнул том ко мне. – Боэций был христианином, но его сочинение не призвано убедить тебя сменить веру. Это книга правды. Она учит, что истинно добродетельный человек должен стремиться не к власти и не к деньгам. Лишь справедливость, милосердие и кротость приносят удовлетворение.
– И это наставление мне шлет Monarchus Totius Brittaniae?  – спросил я, запинаясь на латинских словах.
– Его судьба – быть королем. Человек не в силах избегнуть своей судьбы.
– Wyrd bið ful ãræd,  – жестко заявил я. – И мой wyrd  – владеть Беббанбургом.
Епископ с грустью покачал головой:
– Лорд, меня отправили передать тебе послание. Король требует Беббанбург – он нужен ему как щит против скоттов.
– Это и есть щит, – твердо возразил я. – К тому же ты обмолвился, что Константин подчинился Этельстану. Зачем бояться скоттов, раз они покорились?
– Потому что они лгут, – пояснил Ода. – Константин шлет Этельстану заверения в мирных намерениях, а в Камбрию отправляет людей и деньги. Он хочет, если дело дойдет до войны, чтобы камбрийские норманны оказались на его стороне.
До меня уже доходили вести, что Константин соблазняет норманнов Камбрии посулами земель и богатства.
– А Этельстан, если дойдет до войны, – процедил я, – захочет иметь на своей стороне меня.
– Он желает получить Беббанбург, – огрызнулся Ода.
– А может, Беббанбург желают получить Ингильмундр и Элдред?
Ода помедлил, потом пожал плечами:
– Я советовал королю поверить тебе и убеждал его обуздать Элдреда.
– Видимо, я должен быть тебе благодарен?
– И король согласился, – сказал епископ, не ответив на мой вопрос. – Он повторяет сделанное тебе предложение: позволь гарнизону разместиться в Беббанбурге и прими Вилтунскир как свой дом.
– А если я откажусь?
– До сих пор король был милостив. Он не направил мощь своего войска на эту крепость. Но если ты бросишь ему вызов, государь приведет под ее стены свою армию и флот и докажет, что он воистину есть Monarchus Totius Brittaniae. 
– Но Утред – его друг! – запротестовала Бенедетта.
– У короля нет друзей, милостивая госпожа. Только подданные. Лорд Утред обязан покориться. – Он посмотрел на меня. – И изъявить покорность следует до праздника святого Освальда.
На удар сердца я впился в него взглядом. Мне хотелось много чего сказать: напомнить, как я растил Этельстана, как защищал его от коварных врагов и направлял к трону. Или поинтересоваться, неужели Этельстан настолько восприимчив к наветам Ингильмундра и Элдреда, что готов убить меня. Вместо этого я, почти сам себе не веря, переспросил у Оды:
– Ты хочешь сказать, что король объявит мне войну?
– Он лишь возьмет то, что принадлежит ему по праву, и тем самым обезопасит северные рубежи своего государства от вероломных скоттов. А ты, лорд, если покоришься до праздника святого Освальда, станешь олдерменом Вилтунскира. В твоем распоряжении все лето на раздумья. – Ода помедлил, отпил глоток вина и улыбнулся. – Хорошее вино! Можем мы найти здесь приют на ночь?
Епископа и его людей разместили на ночлег. Перед сном мы с Одой вышли прогуляться по беббанбургским стенам – только я и он – и полюбоваться залитым лунным светом морем.
– Этельстан прислушивается к Ингильмундру и Элдреду, – признался Ода. – Меня это печалит. Но смею заявить, он прислушивается и ко мне. Вероятно, поэтому король не горит желанием силой склонить тебя к подчинению.
– Тогда почему… – начал было я.
– Потому что он – король, – решительно перебил меня Ода. – А великий христианский государь не может находиться в долгу перед языческим лордом.
– Альфред мог, – мрачно заметил я.
– Альфред никогда не испытывал недостатка в уверенности, – сказал епископ. – Этельстан провозглашает себя помазанником Божьим, но постоянно ищет подтверждений этому. Есть еще такие, кто говорит о незаконности его происхождения, что он внебрачный сын от обычной шлюхи. И король стремится доказать, что он воистину избранник Господа. Одним из таких доказательств стали клятвы, полученные в Бургеме. Но в народе перешептываются, что государь терпим к язычеству. – Ода посмотрел на меня. – Как может он быть зависим от язычника? Этельстану важно показать всей Британии, что он способен повелевать тобой, принизить тебя. И он верит, как и я, что ты примешь его предложение. Ну разве оно не щедрое?
Ода помолчал и коснулся моей руки.
– Так что мне ему передать?
– Вот это и передай.
– Что именно?
– Что его предложение очень щедрое.
– Это все?
– Над остальным я подумаю, – процедил я, и это был честный ответ, хотя я и твердо знал, что не приму предложение.
Больше сказать мне было нечего, и наутро, помолившись в беббанбургской часовне, Ода отправился в обратный путь. А на следующий день Финан во главе сорока трех воинов – все христиане – миновал Ворота Черепов и ушел в горы.
Отряд скакал на юг. В Чертову долину.

* * *

– Значит, Этельстан придет в августе? – спросила Бенедетта.
Я покачал головой:
– Слишком близко к сбору урожая. Он захочет, чтобы его армия кормилась с нашей земли, поэтому выждет, когда наши житницы наполнятся, а потом придет. Только этого не случится.
– Правда?
– Этельстан хочет войны? Я ему ее устрою.
Набеги Элдреда прекратились, и между Эофервиком и Беббанбургом установился непрочный мир. Я съездил в Дунхолм, чтобы поговорить с Ситриком, ходил на «Сперхафоке» вдоль побережья. Чертова долина лежала в западной части моих земель, поэтому я старался держаться на востоке. Наконец через три недели после отъезда Финана я отдал Гербрухту, здоровяку-фризу, свою кольчугу, шлем с волком на гребне и приметный белый плащ. Гербрухт согласился даже снять крест и надеть молот, но только после того, как отец Кутберт заверил фриза, что опасность угодить за это в адское пламя ему не грозит.
Гербрухт плавал вдоль берега на «Сперхафоке», намеренно скупая рыбу с шаланд из земель Гутфрита, а я тем временем с двадцатью воинами, двумя лошадьми и кучей золота скакал в горы. Я надел старенькие плащ и кольчугу, взял простой шлем, но оставил при себе Вздох Змея. Ехали мы быстро и к исходу четвертого дня добрались до горной долины.
На ведущем в долину уступе Финан возвел частокол. Он представлял собой неровную стену из грубо отесанных сосновых бревен, под защитой которых располагались сооруженные из ветвей и дерна лачуги его людей. Ирландец прокопал рвы, как если бы собирался возвести еще три стены палисада, завершив строительство форта над долиной Тесы.
– Тебя заметили? – спросил я, кивнув в сторону близлежащей деревни.
– Еще как заметили! – Голос у Финана был довольный. – И Гутфрит, как понимаю, тоже.
– Откуда ты знаешь? – удивился я.
– Хватило недели, всего одной недели. Потом появились всадники, трое, все даны. Прискакали сюда и поинтересовались, что мы делаем. Держались дружелюбно.
– И что ты им сказал?
– Что мы возводим форт для лорда Утреда, разумеется. – Финан ухмыльнулся. – Я спросил, живут ли они на твоей земле, и в ответ услышал смех.
– Дал им оглядеться?
– Они осмотрели могилы, похохотали над стеной, но мечей наших не видели. Зато видели людей, копающих рвы и обтесывающих бревна. А потом поехали в ту сторону. – Он кивнул на восток, где дорога спускалась в речную долину. Дальше она вела к Эофервику.
Гутфрит знал, я в этом не сомневался. Трудно что-либо утаить в сельской местности, а Финан позаботился, чтобы кое-кто из его людей выпил лишнего в деревенской таверне. Я подозревал, что те три дана в самом деле были от Гутфрита, но даже если нет, то они точно растрезвонили повсюду, что я строю форт в горах над Тесой. Гутфрит наверняка повеселился. Он прекратил набеги, но понимал, что новый форт в Чертовой долине мало чем мне поможет, если нападения возобновятся. И уж тем более если придет Этельстан с войском.
– Скоро тебе понадобится смола, – сказал я Финану.
– Сосен тут хватает. А зачем она мне?
Я не ответил.
– Если кто спросит, говори, что будешь смолить стену.
Мне позарез требовалось спрятать подготовленный капкан. Я послал гонца к Эгилу с приказом быть готовым отрядить воинов и предупредил Ситрика, что мне понадобится половина его гарнизона. Я велел им скакать сначала на север, как бы направляясь к шотландской границе, потом свернуть на запад, в горы, и, наконец, на юг, к долине Тесы. Сам я поведу своих людей из Беббанбурга. Все эти отряды во время перехода через горы непременно будут обнаружены. Им предстоит собраться в неглубокой впадине к западу от Чертовой долины. Такое скопление вооруженных людей не может долго оставаться незамеченным. Однако если приманка вскружит Гутфриту и Элдреду головы и они перейдут к действиям настолько быстро, насколько сильна их жадность, то шанс есть.
Поэтому на следующее утро мы с Финаном разложили приманку, раскопав северный курган и проковыряв твердую землю острыми лопатами. Много лет назад мы уже вгрызлись в эти холмы, но нашли только кости, оленьи рога, кремневые наконечники для стрел да единственный золотой кубок. Но тем утром, когда половинка месяца побледнела в безоблачном небе, мы вывалили в получившуюся дыру сокровища Беббанбурга и кое-как присыпали их. Потом вырыли другую дыру по соседству, отбрасывая землю на зарытый клад.
– Скажи людям, что новая яма нужна нам для изготовления смолы, – предложил я. – Затем выжди два дня, прежде чем найти золото.
– И дня через три-четыре об этом узнает Гутфрит?
– Это будет здорово, – сказал я, надеясь, что так и случится.
– Лорд сам копает дыру? – удивился Осви, который находился в карауле и подошел к нам с ухмылкой на лице. – Господин, в следующий раз, может, стряпней займешься?
– Это дыра для тебя, – обрадовал я его.
– Для меня, господин?!
– Нам нужна смола.
Он поморщился при мысли о грязной работе, потом кивком указал на шрам в насыпи:
– Тут ты тоже копал, господин?
– Много лет назад, – подтвердил я. – Мы в этом кургане золотой кубок нашли.
– Тревожить могильники – это не к добру. Так поговаривают в деревне.
Я сплюнул и коснулся молота:
– В прошлый раз нам повезло.
– А в этот? – Когда я покачал головой, он рассмеялся. – Тебе известно, что деревенские зовут теперь это место Чертов форт?
– Тогда будем уповать, что черт нам поможет.
Финан коснулся креста, но Осви, религиозности в котором было как в цыпленке, только снова расхохотался.
Я уехал до полудня, отправив двух гонцов в Дунхолм с приказами для Ситрика. В течение трех дней ему предстояло выслать своих шестьдесят воинов, позаботившись о том, чтобы они двигались на север, прежде чем прибыть в Чертов форт. Добравшись до Беббанбурга, послал Видарра Лейфсона к Эгилу с сообщением, чтобы его люди были в Чертовой долине через пять дней. Видарр сопровождал меня в форт, так что без труда мог провести норманнов Эгила в горную долину.
– Через пять дней, считая с этого, – втолковывал я ему. – Ни раньше ни позже.
У меня было два дня на подготовку собственного отряда. Для охраны Беббанбурга я оставлял всего тридцать человек под началом Редбада, одного из воинов моего сына. Это был крепкий и надежный парень, а тридцати копий вполне хватит, чтобы сторожить стены, когда не ожидается нападения. Дав Гербрухту мой шлем и плащ, я снова отправил его скупать рыбу с шаланд Гутфрита и приказал завести «Сперхафок» подальше в устье Хамбра, чтобы купеческие суда принесли весть о моем присутствии там в Эофервик.
Большой внутренний двор Беббанбурга провонял, пока из сосен топили смолу, а потом мазали ею щиты. Оружие было наточено, провизия сложена в сумки, а жена Берга Ханна принесла три новых боевых знамени, которые сшила втайне от всех.
И вот три дня спустя после моего возвращения в Беббанбург я направился в горы снова, на этот раз на лучшем своем скакуне во главе пятидесяти трех закаленных в боях воинов.
Нам предстояло свершить чертову работу.

Глава 8

В горах было тихо, не слышалось даже шороха ветра в чахлой траве. Близился рассвет, и казалось, что залитая звездным светом земля затаила дыхание. Редкие высокие облака плыли на восток, где на горизонте только-только начала проявляться предрассветная серая полоса.
Я держался близ Чертовой долины две ночи и день, но всадники из Эофервика до сих пор не объявились. Если и в этот день никто не явится, мне придется признать поражение, так как немыслимо долгое время прятать почти две сотни воинов с конями. Да, мы находились в горах, но уже повстречались с одним пастухом, перегонявшим отару на юг. Его самого, собак и овец поместили под стражу, но с тех самых пор, как Финан достал золото, деревенские то и дело поднимались к форту, одолевая просьбами поглядеть на клад.
Он показывал им сокровище, хвастал неожиданным богатством и даже заглянул с полудюжиной парней в деревенскую таверну. На нем было крученое тяжелое ожерелье, а за эль и еду он заплатил куском золота.
– Сегодня Гутфрит обязательно придет, – сказал мне Эгил. – Ублюдок наверняка пронюхал, что здесь есть золото.
Мы с ним лежали на траве и наблюдали за горизонтом на востоке, где разливался свет.
На фоне серой полосы мне удалось разглядеть на миг силуэт всадника. Это мог быть один из наших. Я поручил сыну командовать разведчиками вдоль дороги из Эофервика. Наблюдение они вели, укрывшись в горах, а заметив приближение Гутфрита, должны быстро отступить.
– Будем надеяться, что заявятся оба, – мстительно пробормотал я. Меня до сих пор злило, что Этельстан нарек Элдреда владетелем Беббанбурга, и, хотя перспектива прикончить Гутфрита была заманчивой, шанс перерезать глотку Элдреду привлекал сильнее.
Гутфрита я ожидал еще накануне, и каждый час, на который это ожидание затягивалось, только усиливал мое беспокойство. Финан похвалялся золотом, но возникал резонный вопрос – почему он не увозит его немедленно в Беббанбург. Деревенским он сообщил, что ждет меня и что ему нужно еще пятьдесят воинов для охраны клада по пути в крепость. Кроме того, он обмолвился, что намерен раскопать два оставшихся кургана. Вот только поверит ли Гутфрит в эту басню?
Ситрик Дунхолмский взобрался по склону и плюхнулся рядом со мной. Он улыбнулся и коротко кивнул. Ситрика я знал еще со времен его детства. Это был незаконнорожденный сын Кьяртана Жестокого, одного из самых злейших моих врагов. Ситрик не унаследовал ни единого из мерзких качеств своего отца и с возрастом вошел в число моих доверенных дружинников. У него было вытянутое лицо, темная борода, шрам от ножа под глазом, а широкая улыбка открывала всего четыре зуба.
– Я еще помню время, когда ты был красавцем, – поприветствовал я его.
– Я хотя бы был красавчиком в отличие от кое-кого. – Он кивнул в сторону, где небо на горизонте только что окрасилось багрянцем. – Там дым.
– Где?
Ситрик скосил глаза:
– Далеко. В долине.
– Может, это туман? – предположил Эгил.
Я видел бледную пелену, затянувшую темную долину Тесы, но не брался определить, туман это или дым.
– Это дым, и деревни там нет, – уверенно заявил Ситрик. Его люди обходили эту часть моей страны дозором, и он хорошо ее знал.
– Углежоги? – выдвинул новый вариант Эгил.
– Накануне вечером их там не было, а за ночь яму для угля не устроишь, – ответил Ситрик. – Нет, это люди Гутфрита. Мерзавцы встали там лагерем.
– И оповестили нас о своем приходе? – с сомнением спросил я.
– Господин, у этих ребят нет мозгов. К тому же Гутфрит король, а кем воображает себя тот мальчишка из Уэссекса, только Бог знает, а королям и лордам не пристало мерзнуть по ночам. – Он ухмыльнулся своей ехидной шутке. – Ко всему прочему еще темно, солнце над долиной пока не встало. Этот дым рассеется через несколько минут.
Я ждал и смотрел. Ситрик оказался прав. Едва окутывавший долину сумрак отступил, померкла и исчезла пелена из дыма или тумана. Я коснулся рукояти Вздоха Змея и вознес молитву, чтобы пришли оба: Гутфрит и Элдред. Вряд ли эти двое доверяют друг другу, а значит, придут вместе, дабы поделить золото поровну. Вот только как много при них воинов? Я собрал без малого две сотни, но теперь, когда утреннее солнце осушало росу на горных склонах, забеспокоился, что этого мало. Я воистину задумал сотворить в тот день чертово дело, но, чтобы все прошло гладко, требовался решительный перевес над теми, кто придет в Чертову долину.
А что враги пойдут через горы, я не сомневался. Гутфрит осведомлен, что из нового форта хорошо просматривается долина Тесы, и, если пойдет по римской дороге, его заметят задолго до того, как он доберется до места. Поэтому король отправится через горы в расчете захватить людей Финана врасплох и задавить числом. Те же продолжали копать рвы, тесать сосновые бревна и раскапывать курганы.
Когда вернулся первый из разведчиков моего сына, утро уже подходило к концу. Это был Осви – мы заметили его, пока он совершал большой объезд к северу, чтобы случайно не попасть в поле зрения врага. Припекало, и конь Осви был белым от пота.
– Господин, сто сорок три, – доложил он, соскользнув с седла. – Идут через горы, прямо как ты сказал.
– Далеко?
– В часе примерно. Но они хитрые. Идут медленно и разведчиков выслали.
– Уверен, что тебя не заметили?
Осви обиделся:
– Господин, мы за ними следили, а они даже волоска нашего не увидели. Остальных парней твой сын повел на север, чтобы их не обнаружили, но он подойдет, как только сможет. Не хочет оказаться не у дел.
Мы располагались на западном гребне гор, образовывавших Чертову долину. Слева от меня, к северу, местность поднималась, а склоны становились круче, тогда как восточный гребень, напротив нас, предлагал более удобный спуск к курганам. Я наблюдал за гребнем, выискивая свидетельства, что вражеские разведчики уже тут, но ничего не видел. Да и не ожидал увидеть. Любой противник вел бы себя как мы – залег пониже.
– Возьми свежую лошадь и скачи вниз, предупреди Финана, – приказал я Осви. – Не спеши! Поезжай медленно.
Если за долиной наблюдает дозорный, появление несущегося во весь опор всадника встревожит его, тогда как человек, едущий с ленцой, не вызовет подозрений.
Припекало все сильнее. Я был в кольчуге, шлем не надевал из опасения, что кто-то на противоположном склоне заметит отблеск. Я захватил один из старых отцовских шлемов, с большими железными нащечниками, из-за которых были видны только глаза. Мой щит, дожидавшийся под надзором Алдвина ниже по склону, вымазали смолой. Черный щит, как у воинов Овейна из Страт-Клоты, а Овейн сделался теперь союзником Константина. Все наши щиты были черными, а на три боевых стяга пришили красную руку, сжимающую крест – эмблему Домналла, главного полководца Константина. Если Этельстан узнает, что я убил Элдреда, не говоря уж про Гутфрита, он явится с армией под стены Беббанбурга, не дожидаясь сбора урожая. Так что вину следовало переложить на кого-то другого.
– Там кто-то есть, – сказал Эгил.
Я уставился на противоположный гребень, стараясь разглядеть что-нибудь через стебли травы. И ничего не увидел.
– Двое, – добавил Эгил.
– Я их вижу, – подхватил Ситрик.
Осви добрался до Финана, в распоряжении у которого осталось всего тридцать человек. Прочих я включил в свой отряд. Финан, как и его люди, был без брони и без шлема, а на поясе у него висел короткий сакс, а не его клинок, Похититель Душ. Его щит, кольчуга, меч и копье остались на горе, как и золото. При атаке Гутфрита Финану предстояло обратиться в бегство и устремиться со своими воинами вверх по склону, где их ждали доспехи и оружие. Щиты их, подобно моему, замазали смолой, и в битве они вполне сойдут за скоттов.
– Там! – Ситрик мотнул головой в направлении севера, и я увидел, как вражеский разведчик пробирается вокруг тамошних высоких гор.
Он был пешим, шел осторожно и держался за гребнем, чтобы его не заметили из долины. Я выругался. Стоит ему пройти еще полмили, и он обнаружит моих людей. Но он дошел до ложбины, по которой стекал с гор ручей, и остановился. Разведчик смотрел в нашу сторону, и я замер. Он простоял довольно долго, потом решил, видимо, что нет нужды перебираться через крутой овраг с бегущим по его дну быстрым потоком, развернулся и пошел назад, скрывшись из виду.
Уже почти наступил полдень. Тонкие высокие облака набежали на солнце. Ветра по-прежнему не ощущалось. Где-то далеко на западе заблеяли овцы. Люди Финана – иные даже разделись до пояса от жары – седлали лошадей, а двое таскали из укрытия свертки и складывали их в кожаные мешки на спинах двух вьючных лошадей. Внутри находились камни, но наблюдающие со стороны должны были принять их за золотые слитки. Я хотел внушить разведчиками Гутфрита мысль, что Финан уходит и самая удобная возможность завладеть кладом – напасть незамедлительно. Я нахлобучил шлем, вдохнув смрад застарелого пота, въевшегося в кожаную подкладку. Потом сдвинул тяжелые нащечники и связал их между собой.
– Вот они, – почти прошептал Ситрик, хотя враги на противоположном хребте никак не могли нас услышать с расстояния в полмили.
Я напряг зрение и вроде как разглядел людей, лежащих на гребне, но воздух колебался в знойном мареве, и поручиться было трудно.
– Вижу наконечник копья, – сказал Ситрик.
– Два, – подтвердил Эгил.
Я сполз назад и обратился к своим всадникам. Те потели в кольчугах и плотно подогнанных по голове шлемах. Мухи роились вокруг коней.
– Скоро! – объявил я.
Они с волнением смотрели на меня. Здесь было без малого две сотни воинов на могучих скакунах, со зловещего вида черными щитами и тяжелыми длинными копьями.
– Помните! – обратился я к ним. – Это те самые люди, которые совершали набеги на наши земли! Убейте их! Но вожаков приведите ко мне!
– Господин! – настойчиво позвал Эгил.
Враги шли. Я побежал к гребню, где и присел. Люди Гутфрита переливались через противоположный хребет двумя потоками, меньший из них оказался слева от меня. Этот отряд, человек в тридцать-сорок, спешил вниз по дальнему склону. По моим прикидкам, его задачей было обогнуть парней Финана и отрезать им путь к отходу. Слишком поздно. Изображая панику, Финан и его подчиненные бежали, причем пребывали якобы в таком испуге, что даже не увели с собой вьючных лошадей. Я выглянул, забыв об осторожности, хотя охваченные азартом всадники были слишком заняты безумной скачкой вниз по склону, чтобы заметить меня. Выждав, я подозвал к себе Алдвина с конем. Эгил оседлал своего жеребца. Его примеру последовал и Ситрик. Я хотел, чтобы враги остановились в середине долины и спешились. И только тогда я брошу в атаку своих воинов.
Меньший из отрядов, видя, что парни Финана удирают вверх по западному склону, остановился и повернул коней к курганам, к основным силам, где среди толпы мелькали два знаменосца. Флаги – вепрь Гутфрита и дракон Этельстана – безжизненно свисали в неподвижном воздухе. Большая часть врагов спешилась, в их числе и Элдред. Я узнал его по коню, здоровенному серому жеребцу, и блеску отполированной кольчуги. Пока он направлялся к вьючным лошадям, я взгромоздился в седло, принял от Алдвина щит и тяжелое копье, потом махнул рукой, призывая своих идти вперед:
– А теперь убьем их!
Я был в ярости и, наверное, действовал опрометчиво. Пока мой конь переступал через гребень, мне пришло на ум сравнение с играющими в кости глупцами: потеряв почти все свое серебро, они ставят надежду и еще уцелевшие деньги на один последний бросок. Если задумка сработает, я дам Этельстану нового врага, новую войну, и она будет воистину ужасной. А если проиграю, его возмездие безжалостно обрушится на мою голову.
Склон был крутой. Я откинулся на высокую луку седла, щит бился о мое левое бедро, и меня подмывало придержать коня. Но по обе стороны от меня воины гнали вперед, и мне тоже пришлось пустить в ход шпоры. Я запретил людям использовать привычный боевой клич, не выкрикивать слово «Беббанбург», но я услышал, что кто-то все же это сделал.
– Шотландия! – взревел я. – Шотландия!
Мы развернули сшитые Ханной флаги, флаги Домналла с красной рукой, сжимающей тяжелый крест.
Склон стал более пологим. Грохот копыт оглушал. Враги растерянно уставились на нас, потом спешившиеся кинулись к лошадям. Эгил принял чуть левее, копья его людей нацелились на меньший отряд. Ситрик скакал к устью долины, отрезая путь к отходу. Наши флаги с фальшивой эмблемой развевались. В дружине Ситрика упал один из коней, всадник покатился с седла, его копье завертелось колесом. Лошадь закричала. Всадники разделились, объезжая ее, а потом мой скакун стал пробираться среди бревен в том месте, где валили сосны.
Я опустил копье, предоставив коню самому выбирать путь.
И мы ударили. Нестройная это получилась атака, но сокрушительная, как молния Тора. Противник запаниковал, и строй его смешался, немногие счастливцы отчаянно погнали на восток, к спасению, другие разворачивали коней, преграждая этим беглецам путь. Иные же просто таращились на Элдреда, как если бы ждали приказа, и лишь некоторые выхватили мечи и устремились нам навстречу. Один из таких изготовился отвести клинком мое древко, но я вскинул копье на уровень его испуганных глаз, а когда он замахнулся мечом, опустил острие и вогнал в нижнюю часть груди, заставив выгнуться в седле. Бросив древко, выхватил Вздох Змея, ощутил удар, нанесенный по моему щиту. Я увидел человека с разверстым ртом, который отворачивал от меня лошадь, а Берг тем временем всадил ему копье в почку. Раздался крик, мой конь принял в сторону, скачущие справа от меня воины с черными щитами с нестройным боевым кличем взяли беспомощного врага в копья. Я видел впереди серого жеребца Элдреда. Юнец размахивал мечом, побуждая преграждавших ему путь расступиться. Я погнал коня, сунул Вздох Змея в ножны, настиг недруга и, ухватив рукой за шиворот кольчуги, дернул на себя. Элдред наудачу рубанул мечом, я повернул скакуна, юнец сполз на круп своего коня, завопил что-то и свалился, застряв левой ногой в стремени. Жеребец волок его за собой, но потом дорогу преградили другие лошади. Я отбросил щит и соскользнул с седла. Элдред попытался рубануть меня мечом, но он был наполовину оглушен, и удар получился слабый, кольчуга и толстые браслеты на предплечье остановили его. Потом я прыгнул на врага, упершись ему в живот коленом, и выхватил Осиное Жало, мой сакс.
Сакс, с его изломанной тыльной стороной и изогнутой режущей, – страшное оружие. Я приставил острие к горлу Элдреда.
– Брось меч! – скомандовал я и посильнее нажал на клинок. Страх появился в глазах юнца, меч упал.
Мои всадники мчались мимо меня, устилая землю телами мертвых и умирающих. Многим врагам удалось уйти, и я радовался этому, понимая, что они принесут весть о случившемся в Эофервик, а оттуда она найдет дорогу на юг, к Этельстану в Уэссекс. Скотты нарушили данное ими слово.
Берг, всегда приглядывавший за мной в бою, тоже спешился. Я встал, отпихнул ногой меч Элдреда и велел Бергу сторожить пленника.
– Пусть лежит на спине.
– Да, господин.
– А где Гутфрит? – Я обвел долину глазами. Большинство врагов бежало к восточному склону, некоторое количество стояло на коленях с раскинутыми руками в знак того, что они сдаются. – Где Гутфрит? – взревел я.
– Я поймал ублюдка! – отозвался Ситрик.
Он гнал Гутфрита перед своим конем, подталкивая короля Нортумбрии мечом, чтобы шагал быстрее.
Пленники, за исключением Элдреда и Гутфрита, мне не требовались. Я приказал Эгилу забрать у сдавшихся кольчуги, оружие и сапоги, после чего брат Эгила Торольф заставил их подобрать своих раненых и отправляться с ними вниз по склону и далее вброд через Тесу на территорию Гутфрита.
– И если сунетесь снова через реку, – предупредил их Торольф, – то мы о ваши ребра мечи точить будем. Для большинства пленников его английский с норманнским акцентом показался чужеземным и мог сойти за шотландский говор, которого они никогда не слышали. – А теперь идите своей дорогой, – закончил он, – пока я вас сожрать не решил.
Итак, остались Элдред и Гутфрит. С обоих сняли шлемы и отобрали оружие, но никакого вреда не причинили.
– Тащите их сюда, – рявкнул я.
На мне по-прежнему был шлем с тяжелыми нащечниками, но, когда Элдреда и Гутфрита подвели к вьючным лошадям, я развязал кожаную тесемку.
– Моего золота захотели? – поинтересовался я с издевкой.
– Твоего? – с вызовом ответил Элдред. – Это нортумбрийское золото!
Он, видимо, всерьез думал, что мы – военный отряд скоттов. Я раздвинул нащечники, снял шлем и сунул его Алдвину.
– Это мое золото, слизняк вонючий!
– Лорд Утред! – только и смог выдавить Элдред.
– А вот это – ваше, – сказал я, кивнув в сторону вьючных лошадей. – Забирайте!
Ни один из двоих не шевельнулся. Гутфрит, с угрюмым выражением на широком лице, попятился и уткнулся в одну из лошадей. Я заметил, что на нем висит серебряный крест – плата за право остаться на троне. Он вскинул руку, чтобы коснуться амулета, но сообразил, что молота нет, и рука опустилась.
– Забирайте! – повторил я и наполовину обнажил Вздох Змея в качестве угрозы.
Элдред не двинулся, лишь смотрел на меня со смесью страха и ненависти, но Гутфрит повернулся, поднял клапан кожаного мешка и обнаружил, что внутри только камни.
– Нет там золота, – подтвердил я, позволяя Вздоху Змея скользнуть обратно в ножны.
Элдред обвел взглядом моих воинов и увидел ухмыляющиеся рожи и окровавленные мечи.
– Король Этельстан про это узнает, – пообещал он.
– Королю Этельстану сообщат, что ты нарушил перемирие и переправился через реку в мою страну, а совершающий набег отряд шотландцев на тебя наткнулся.
– Он в это не поверит!
– Другой-то чуши поверил! – отрезал я. – Он верит, что я ему враг? Верит, что скотты смирятся с его претензией на власть над всей Британией? Что-то твой король поглупел. Позволил короне вскружить голову.
Я потянул Вздох Змея, и длинный клинок с тихим шелестом вышел из подбитых сафьяном ножен.
– Нет! – вскрикнул Элдред, сообразив, что сейчас произойдет. – Нет!
– Ты назвался владетелем Беббанбурга, – напомнил я. – Но при этом совершал набеги на беббанбургские земли, жег усадьбы и угонял скот. Ты – враг Беббанбурга.
– Нет, лорд. Нет! – Его трясло.
– Хочешь попасть в Беббанбург? – спросил я у него. – Тогда я выделю для твоей головы местечко на Воротах Черепов, откуда мои враги будут пялиться на море до тех пор, пока не наступит хаос конца времен.
– Не… – затянул он, но не закончил, потому что я выбросил Вздох Змея вперед.
Клинок проткнул блестящую кольчугу, проскрежетал по ребру и ворвался в сердце. Элдред повалился на вьючную лошадь, сполз на траву, затрепыхался, издавая булькающие звуки и бессильно хватаясь за грудь. Потом он судорожно вздохнул и замер, и только пальцы продолжали конвульсивно сжиматься.
Гутфрит смотрел, как умирает Элдред, как я, наступив покойнику на грудь, выдергиваю Вздох Змея. Его взгляд упал на окровавленный клинок, перескочил на меня, потом снова на меч.
– Я скажу Этельстану, что это были скотты! – выпалил он.
– За дурака меня держишь?
Он уставился на меня. Ему было страшно, но храбрости хватало, по крайней мере пока. Он попытался заговорить, осекся, потом прокашлялся.
– Лорд! – взмолился Гутфрит. – Меч… пожалуйста.
– Ты заставил меня преклонить колени перед тобой, – напомнил я. – Так что на колени!
– Меч, прошу! – В глазах у него стояли слезы. Умерев без меча, он не попадет в Валгаллу.
– На колени! – Он повиновался. Я посмотрел на своих людей. – Кто-нибудь, подайте ему сакс.
Видарр вытащил короткий клинок и подал Гутфриту, ухватившемуся за эфес обеими руками. Король уткнул острие в траву и посмотрел на меня влажными глазами. Он хотел сказать что-то, но мог только дрожать. Затем я убил его. Однажды мы свидимся с ним в Валгалле.
Я солгал Элдреду. У меня не было намерения размещать его череп на беббанбургских воротах, хотя для Гутфрита местечко там уготовил. На Элдреда у меня имелись другие виды. Но сначала мы завалили построенную Финаном стену, сложили на бревна тела врагов, за исключением трупа Элдреда, и подожгли. Дым высоко поднялся в безветренное небо. С Элдреда мы сняли кольчугу, сапоги, крест и все ценное, завернули тело в плащи и отвезли в Беббанбург, где переложили в гроб с крестом на крышке. Гроб я послал в Эофервик, город, оставшийся теперь без короля. С покойником я отправил послание, в котором выражал сожаления насчет смерти Элдреда от рук совершившей набег шайки скоттов. Письмо я адресовал Этельстану, Monarchus Totius Brittaniae. 
И стал ждать, каков будет следующий шаг монарха всей Британии.

* * *

Константин отрицал факт нападения на Элдреда и Гутфрита, но он отпирался и от того, что мутит воду в Камбрии, в чем был точно повинен, и Этельстан это знал. Константин даже назначил Эохайда, одного из своих военачальников, правителем Камбрии. Кое-кто утверждал, что Эохайд – сын Константина, другие называли его племянником, но так или иначе, то был ловкий и беспринципный юнец, сумевший подкупом, интригами и отчасти жестокостью снискать расположение камбрийских норманнов. Этельстан нарек Годрика и Альфгара олдерменами Камбрии, но ни один из них не отваживался соваться в горы без сопровождения по меньшей мере сотни воинов, а это означало что даже в Бургеме, где Этельстан попытался утвердить свою власть над всей Британией, настоящим хозяином оказался теперь Константин.
Так что заявления Константина, будто нападал не он, не нашли в Уэссексе сочувствующих. Однако слухи ходили разные, и Этельстан решил докопаться до правды. Для этого он отрядил аж из самого Винтанкестера попа, сурового человека с лицом аскета по имени отец Свитун. Его сопровождали трое священников помоложе, нагруженных сумками с чернилами, перьями и пергаментом. Отец Свитун вел себя вполне вежливо, попросил разрешения попасть в Беббанбург и не утаил цели своего приезда.
– Мне поручено выяснить правду о смерти лорда Элдреда, – сообщил он мне.
Думаю, он почти ожидал, что я его не впущу, но вместо этого я принял священников, снабдил их кровом, ночлегом, стойлом для коней, едой и обещанием рассказать все, что знаю.
– Ты, лорд, не дашь клятву в том, что говоришь правду, вот на этом? – спросил меня отец Свитун, когда мы встретились в большом зале. В руках он держал извлеченную из кошеля резной работы шкатулочку из слоновой кости.
– А это что? – осведомился я.
Свитун благоговейно открыл крышку:
– Здесь хранится ноготь с ноги Лазаря, коего Господь наш поднял из мертвых.
– Я готов поклясться на твоих ногтях, – сказал я, – вот только ты все равно не поверишь клятве язычника. Мне вообще невдомек, зачем тебе стоило сюда тащиться?
– Потому что мне так велели, – чопорно заявил он.
Это был черствый, умный человек – я такую породу хорошо знаю. Король Альфред ценил подобных клириков, хваля их за внимание к деталям, честность и преданность истине. Такие люди составили для Альфреда свод законов, вот только отец Свитун находился теперь в Нортумбрии, где главным законом являлся меч.
– Это ты убил лорда Элдреда? – спросил он внезапно.
– Нет.
Перья зачиркали по пергаменту.
– Но ты ведь его не любил?
– Неправда.
Свитун нахмурился. Перья продолжали чиркать.
– Ты отрицаешь, что не любил его, лорд?
– Не любил – неправильное слово. Я его ненавидел. То был напыщенный, избалованный и наглый кусок дерьма.
Чирк-чирк. Один из молодых попов улыбался украдкой.
– Лорд, скотты отрицают, что посылали воинов, – продолжал напирать Свитун.
– Ясное дело.
– Трудность в том, что лорд Элдред погиб за много миль от ближайших шотландских владений. По меньшей мере в трех днях пути.
– Скорее даже в пяти, – подсказал я.
– И король Константин утверждает, что никогда не совершал набегов так глубоко на территорию государства короля Этельстана.
– Сколько тебе лет? – спросил я.
Свитун прикусил язык, слегка смущенный вопросом, потом пожал плечами:
– Тридцать девять.
– Ты слишком молод! Когда Константин взошел на трон, тебе было… Одиннадцать? Двенадцать? А год спустя он с тремя сотнями шотландских воинов жег амбары вокруг Снотенгэхема! Были и другие набеги. Я наблюдал за его людьми со стен Сестера – помнишь, Финан?
– Словно вчера было, – отозвался ирландец.
– А эти города расположены далеко на юге. – Я помедлил и наморщил лоб. – Где там погиб Элдред? В долине Тесы?
– Именно.
– Отче, загляни в хроники, – посоветовал я, – и увидишь, как часто скотты вторгались вглубь Нортумбрии. И даже Северной Мерсии! – Я врал напропалую, как и Финан: вряд ли отец Свитун поедет в какой-нибудь монастырь в Нортумбрии или в Мерсии, где могут найтись ведущие подобные записи монахи. Ведь даже если он поступит так, ему придется страница за страницей перепахивать всякий несусветный вздор. Я печально покачал головой. – К тому же, – добавил я с видом, как будто мне только что пришла мысль, – мне не верится, что эти люди явились туда из земель Константина.
– Ты так думаешь? – спросил Свитун удивленно.
– Мне сдается, они пожаловали из Камбрии. Это гораздо ближе. Да и скотты баламутят там воду.
– Это верно, – подтвердил Свитун. – Но король Константин прислал заверения, что там были не его люди.
– Ну еще бы! Они из Страт-Клоты. Это сейчас его союзники. Он воспользовался ими и теперь с чистой совестью может заявлять, что его люди на юг не ходили.
– Но он и это отрицает, – сухо возразил Свитун.
– Отче, будь ты нортумбрийцем, ты бы знал, что скоттам никогда нельзя верить.
– И король Константин поклялся, что говорит правду, на кушаке святого Андрея, лорд.
– Ну и ну! – Я серьезно покивал. – Тогда он наверняка не лжет!
Молодой священник снова улыбнулся.
Отец Свитун нахмурился, потом нашел на столе еще один листок с записями.
– Я был в Эофервике, лорд, и разговаривал с людьми короля Гутфрита, уцелевшими в той битве. Один из них убежден, что узнал твоего коня.
– Неправда, – решительно заявил я.
– Да? – Свитун вскинул тонкую бровь.
– Потому что мой конь стоял в конюшне здесь. Я был на борту своего корабля.
– Про это мы тоже наслышаны, – согласился Свитун. – Однако тот человек был твердо уверен. По его словам, у твоей лошади имеется… – он сверился с записями, – приметная белая звезда.
– И мой жеребец – единственный конь в Британии с белой звездочкой? – Я расхохотался. – Пойдем в конюшню, отче. Я покажу тебя два десятка подобных лошадей!
Поп обнаружил бы там и роскошного белого скакуна Элдреда, которому я дал кличку Сновгебланд, то есть Вьюга, но я сомневался, что Свитун захочет обследовать стойла.
Он явно не хотел, потому как пропустил мое предложение мимо ушей.
– А как насчет золота? – спросил он.
– Да не было никакого золота! – Я фыркнул. – И дракона тоже.
– Дракона? – осторожно осведомился Свитун.
– Ну, охраняющего клад, – пояснил я. – Отче, ты веришь в драконов?
– Они должны были существовать, – сказал он уклончиво, – потому как про них упоминается в Писании. – Священник принялся собирать свои записи, и вид у него сделался печальный. – Лорд, ты ведь осознаешь последствия смерти короля Гутфрита?
– Женщинам в Эофервике нечего будет опасаться.
– А Анлаф из Дифлина заявит претензии на нортумбрийский трон. Быть может, уже заявил! Это не самое желанное развитие событий. – Поп почти осуждающе посмотрел на меня.
– Я полагал, что претензии на Нортумбрию заявит Этельстан, – был мой ответ.
– Заявит. Только Анлаф может их оспорить.
– В таком случае Анлаф будет разбит. – Вероятно, это были самые правдивые слова, сказанные мною за всю долгую встречу.
Я врал без запинки, как и мои люди, и даже имеющиеся среди них христиане божились, что ничего не знают про смерть Элдреда. Помогло обещание, что отец Кутберт отпустит им этот грех. За ужином тем вечером я представил Кутберта отцу Свитуну.
– Он был обвенчан как полагается, если хотите знать! – заявил отец Кутберт.
– Он был… что? – Свитуна эти слова совершенно сбили с толку.
– Обвенчан в церкви! – радостно сообщил Кутберт. Взгляд его пустых глазниц устремился Свитуну куда-то за правое ухо.
– Кто обвенчан в церкви? – все еще не понимая, переспросил гость.
– Король Эдуард, разумеется! Тогда еще принц Эдуард, но уверяю тебя, он был должным образом обвенчан с матерью Этельстана! Мною! – В голосе отца Кутберта звучала гордость. – И все эти истории, что его мать была дочерью пастуха, – просто вздор! Дочка епископа – вот кто была Экгвин. Я тогда зрения еще не утратил, и девчонка была очень миленькая. – Он печально вздохнул. – Очень-очень миленькая.
– Я никогда не допускал, что король был рожден вне брака, – чопорно заявил Свитун.
– А многие вот допускали! – энергично заметил я.
Поп насупился, но неохотно кивнул. Когда мы сели за еду, я принялся потчевать его историей про юность Этельстана, про то, как я защищал его от многочисленных врагов, старавшихся не дать ему взойти на трон. Я поведал, как спас отца Кутберта от злодеев, желавших его убить, чтобы помешать говорить правду о браке между Эдуардом и Экгвин. А потом предоставил другим рассказать про битву при лунденских воротах Крепелгейт, где враги государя были окончательно повержены.
Священники уехали из Беббанбурга на следующее утро. Записи в их сумках полнились ложью, а головы трещали от рассказов о том, как я растил, оберегал и возвышал короля, которому они служат.
– Думаешь, он тебе поверил? – спросила Бенедетта, глядя, как попы едут по дороге на юг.
– Нет, – ответил я.
– Нет?
– У таких людей чутье на правду. Но он в замешательстве. Склоняется к тому, что я лгу, но до конца не уверен.
Она взяла меня под руку и склонила головку на мое плечо:
– Так что он скажет Этельстану?
– Что я, возможно, убил Элдреда. – Я пожал плечами. – И что Нортумбрия охвачена хаосом.
Этельстан претендовал на титул монарха Нортумбрии. Константин хотел стать королем Нортумбрии, а Анлаф полагал, что король Нортумбрии – это он.
Я укреплял стены Беббанбурга.

* * *

Убийство Элдреда принесло своего рода мрачное удовлетворение, но по мере того, как проходило лето, я начал подозревать, что совершил ошибку. Идея состояла в том, чтобы возложить вину на скоттов, направить гнев Этельстана против Константина, но, судя по донесениям друзей из Уэссекса, одурачить Этельстана не удалось. Я от него ничего не получал, но мои люди сообщали, что король сердито отзывается обо мне и о Беббанбурге. Все, чего мне на деле удалось достичь, так это ввергнуть Нортумбрию в хаос.
И этот последовавший за смертью Гутфрита хаос, когда в Эофервике не было законного государя, играл на руку Константину. Эохайд, нареченный «правителем» Камбрии, держал двор в Кайр-Лигвалиде. Тамошнюю церковь щедро оделили серебром, а монахи получили драгоценную шкатулку, украшенную кроваво-красным сердоликом, с осколком валуна, на котором святой Конвал переплыл из Ирландии в Шотландию. Стены Кайр-Лигвалида заполнили люди Эохайда, по большей части с крестами на щитах. Впрочем, у некоторых имелись черные щиты Овейна. Но хотя бы Анлаф, считавшийся наследником Гутфрита, не заявлял пока претензий на Нортумбрию. Согласно слухам, он слишком занят распрями с соперниками-норманнами и его армии прочно увязли в Ирландии.
Но те шотландские щиты означали, что войска Константина оказались глубоко внутри Камбрии. Они находились южнее простроенной римлянами стены, а Эохайд высылал отряды еще дальше, в озерный край, требуя подати с норманнских поселенцев. Большинство платили, а у тех, кто отказывался, скотты жгли усадьбы, жен и детей угоняли в рабство. Константин отрицал это, отрицал даже то, что назначил Эохайда правителем Камбрии: по его словам, молодой человек действует на свой страх и риск и ведет себя как обычные норманны, что приплывают из Ирландии с намерением выкроить кусок из скудных камбрийских пастбищ. Раз Этельстан не в силах полноценно править на своей территории, то чего он ждет? Люди будут приходить и брать то, что хотят, и Эохайд – лишь очередной из таких поселенцев.
Лето уже близилось к концу, когда Эгил пожаловал в Беббанбург на своем узком, как нож, «Банамадре». И доставил новости.
– Три дня назад ко мне пришел некто по имени Трёльс Кнудсон, – сообщил он, когда мы расположились в зале за кувшином эля.
– Норманн, – буркнул я.
– Норманн, верно. – Эгил помедлил. – От Эохайда.
Я удивился, хотя удивляться едва ли стоило. Половину жителей земель под властью Эохайда составляли норманнские поселенцы. С теми, кто ему покорился, обращались хорошо. Не было никаких проповедников, убеждающих их поклоняться распятому Богу, подати оставались низкими, и если начнется война, а это непременно случится, эти норманны, скорее всего, встанут в «стену щитов» Эохайда.
– Посылая его, Эохайд наверняка понимал, что ты мне доложишь.
Эгил кивнул:
– Трёльс так и сказал.
– Получается, что эти новости предназначены и для моих ушей тоже.
– И доставлены они, скорее всего, от Константина, – заметил Эгил.
Он помолчал, помогая Алайне устроиться у него на коленях. Девочка просто обожала его, как и все особы женского пола.
– Я сделал тебе корабль, – сообщил он Алайне.
– Настоящий?
– Маленький, вырезанный из бука.
Он достал из кошеля игрушку – красивую вещицу, примерно с ладонь размером. Мачты не было, зато имелись крошечные гребные банки и изящный штевень, увенчанный волчьей головой.
– Можешь назвать его «Хуннульв», – сказал Эгил.
– «Хуннульв»?
– «Волчица» то есть. Она станет ужасом морей!
Алайна просияла.
– Однажды у меня будет настоящий корабль, – пообещала она. – И я назову его «Хуннульв».
– На что же ты купишь корабль? – спросил я у нее.
– Не я, а ты. – Она самым дерзким образом ухмыльнулась.
– Подумываю отослать ее на ферму в горах, – сказал я Эгилу. – На самую бедную, где ей придется работать от восхода до заката.
Алайна подняла глаза на Эгила.
– Никуда он меня не пошлет, – уверенно заявила девочка.
– Ясное дело, – с улыбкой подтвердил Эгил.
– Так что Трёльс Кнудсон? – вернулся я к нашей теме.
– Говорит, будто война близко.
– Это мы все знаем, – буркнул я.
– Если начнется война, то можно я тоже пойду? – спросила Алайна.
– У тебя и без того забот хватит: таскать воду и отстирывать со своей одежды овечье дерьмо.
– Война – не место для маленьких девочек, – мягко проговорил Эгил.
– Значит, Эохайд послал норманна сказать нам то, что и так известно? – поинтересовался я.
– Трёльс утверждает, что кузницы Мерсии и Уэссекса без устали куют острия копий, а Этельстан купил во Франкии триста лошадей и в Хэмптонскире валят ивы, чтобы делать щиты.
– Это нам тоже ведомо, – буркнул я, хотя, по правде говоря, не слышал про покупку Этельстаном коней.
– И что большая часть этих щитов и копий свозится в Линдкольн, – продолжил Эгил.
Я нахмурился, не вполне поверив в слова Эгила.
– Мне доводилось слышать, что их доставляют в Мамесестер.
– Некоторое количество – да. Но большая часть идет в Линдкольн.
– Откуда им это известно?
Эгил снисходительно посмотрел на меня:
– Будь ты Константином, то сколько бы согласился заплатить за достоверные сведения от двора Этельстана?
– Больше, чем я плачу сейчас.
– Этельстан посылал копья в Мамесестер. И позаботился о том, чтобы местные заметили вьючных лошадей. Но в Линдкольн он послал много больше, и прибыли они на кораблях.
– По рекам, – пробормотал я.
– Люди не могли видеть груз. Его закрыли парусиной – кто знает, что там было! Редька, скажем! И эти корабли ждут под Линдкольном. Числом их двенадцать.
– И Этельстан строит флот, – протянул я.
– Два флота, – безжалостно отрезал Эгил. – Один на Мэрсе, другой на Темесе. Но Эохайд уверен, что лучших корабелов свозят на Темес.
– И все это сообщил тебе Трёльс?
– Нет, не все. Прежде Этельстан отправил войско на помощь Гуго Франкийскому. Теперь это войско отозвали назад.
– Значит, будет война? – с замиранием сердца спросила Алайна.
– Вот только когда? – (Эгил на это ничего не ответил.) – И что сообщил Трёльс?
– Что Эохайд не откажется от союза.
Вот мы и вернулись опять к тому предложению, которое доставил мне из Шотландии Домналл. Официального ответа я Константину так и не дал, но и нужды в этом не было. Молчание означало «нет», только вот Константин, похоже, не отказался от надежды привлечь Беббанбург на свою сторону.
– Мы станем сражаться за Эохайда, а Эохайд – за нас? – поинтересовался я.
– Не только Эохайд. За оружие берется Константин. И Овейн. Это будет северный союз. Альба, Страт-Клота, Камбрия, Острова. – Он перечислял страны, загибая по одному пальцы.
Я поднял раскрытую ладонь:
– И Беббанбург.
– И Беббанбург, – произнес Эгил.
Я воззрился на него. Эгил умный человек и один из лучших моих друзей, однако по временам он представлялся мне загадкой. То был норманн, язычник. Выходит, он хочет, чтобы я присоединился к этому северному союзу? Хочу ли этого я? Я хотел Беббанбург, хотел передать его сыну, который сидел рядом и напряженно слушал.
– Я умею верхом ездить, – сообщила Алайна радостно. – Финан меня научил.
– Тихо, крошка, – отмахнулся от нее Эгил.
– Что думаешь? – спросил я у сына.
Тот пожал плечами:
– Зависит от того, входит ли в намерения Этельстана нападать на нас или нет.
– Эохайд настаивает, чтобы ты сделал выбор прежде, чем Этельстан выступит, – добавил Эгил.
– Если выступит, – заметил сын.
Я промолчал. Этельстан собирается воевать, это понятно, но против кого? Я его враг? Константин тоже готовится к войне и хочет иметь Беббанбургскую крепость на своей стороне, но требует, чтобы я объявил о нашем союзе прежде, чем Этельстан начнет боевые действия. С какой стати Константину помогать мне, если я не извещу всех, что мы союзники? Если Этельстан осадит Беббанбург, шотландский король сможет свободно мутить воду в Камбрии, а то и отправиться дальше на юг в расчете обрести союзников в виде мелких валлийских королевств.
– Каково бы ни было мое решение, – заявил я Эгилу, – ты волен выбирать сам.
Норманн улыбнулся:
– Господин, я – твой человек.
– Я освобождаю тебя от клятвы.
– Собаке нравится поводок, – сказал он, снова улыбнувшись.
– Я что-то никак не пойму, – вмешалась Бенедетта, которая слушала, наморщив лоб, – а какая разница, в каком городе – в Линдкольне или Мамесестере – собираются силы Этельстана?
– Все это очень важно, – тихо проронил Эгил.
– В Шотландию ведут две дороги, – пояснил я. – Одна по западному побережью, через Мамесестер и далее через Камбрию. Вторая по этому берегу, из Линдкольнскира на Эофервик, мимо нашей крепости, а потом до земель Константина.
– Если Этельстана заботят неурядицы в Камбрии, – подхватил Эгил, – он воспользуется западной дорогой. Король заявил права на Камбрию. Ему не составит особого труда загнать Эохайда обратно в Шотландию. Но если он пойдет другой дорогой? Той, что мимо Беббанбурга? С кем тогда ему предстоит сражаться? Не с Эохайдом.
– Он тебе друг! – возразила Бенедетта.
– Был, – отрезал я.
Повисла тишина. Я вернулся в мыслях к тому вечеру, когда Этельфлэд, дорогая Этельфлэд попросила меня дать клятву защищать ее племянника. И я защищал его до тех пор, пока он не нарушил свое слово, заявив, что я не убил его врага. Это было правдой, вот только я стал причиной гибели этого врага и потерял при этом множество славных воинов. Моя честь осталась незапятнанной. А его?
– Я не нарушу клятвы, – заявил я.
– Собака любит поводок, – пробормотал Эгил.
– Северный союз? – спросил мой сын, и я понял, что ему это кажется предпочтительным выбором.
Если лазутчик сообщил Константину, что оружие складывают на восточной дороге, это могла быть уловка со стороны Этельстана – он хитер! Заставив Константина поверить, что нанесет удар в этой части Британии, он поступит иначе! Король обрушится на Камбрию подобно молнии, изображенной на его щите.
Я посмотрел на Эгила.
– Передай Трёльсу: мой ответ «нет».
– Передам, – пообещал норманн спокойно.
– Отец… – начал было сын, но смолк, когда я глянул на него. Потом набрал в грудь воздуха и продолжил: – Этельстан желает получить Беббанбург, нам это известно! И да, он хочет изгнать скоттов из Камбрии, но ему нужна власть над всей Нортумбрией! Откуда лучше начать, как не отсюда?
– Этельстан прогонит проклятых скоттов из Камбрии, – твердо заявил я. – Он пойдет по западной дороге.
Пять недель спустя Этельстан выступил. Его флот поплыл вдоль побережья, а войско пошло по римскому тракту на север. И как опасался мой сын, король избрал восточную дорогу. В Линдкольне, где после встречи в Бургеме стоял гарнизон Этельстана, воинам раздали новенькие, ярко окрашенные щиты и длинные кованые наконечники для копий. Войско двинулось дальше.
На Беббанбург.

Глава 9

Вначале появились корабли с крестами на носу.
В первый день их было шесть. Типичные западносаксонские суда с тяжелым тупым носом, с командой из сорока-пятидесяти гребцов каждый. Ветер дул слабый, но корабли распустили паруса с гербом Этельстана – дракон, с молнией в лапах.
Корабли проходили со стороны берега от островов Фарнеа, следуя проливом широким, но коварным, если только кормщик незнаком хорошо с местными водами. Шли они один за одним, и было очевидно, что у руля флагмана стоит как раз нужный человек, потому что суда избегли всех опасностей и добрались до места, с которого открывался вид на наши высокие стены. Гребцы затабанили, люди на кормовых площадках устремили взгляды на нас, но в ответ нам никто не помахал. Потом весла снова вспенили воду и направили корабли в сторону открытого моря. Закатное солнце играло на взлетающих лопастях.
– Выходит, они направляются не сюда, – проворчал Финан, имея в виду, что корабли не завернули в нашу гавань.
Следуя за флагманом, корабли достигли южной группы островов Фарнеа и провели там ночь. Им повезло, что погода держалась спокойная. На мелкой якорной стоянке у Линдисфарены было безопаснее, но там корабли оказались бы уязвимы для моих людей.
– Выходит, они нам не друзья? – спросила Бенедетта, когда на рассвете мы увидели шесть мачт над островами.
– А чего еще ждать? – отозвался я, а немного погодя выслал к островам рыбачью шаланду с Осви. В пропахшей рыбой одежонке, он изображал одного из членов команды.
– Господин, держатся не по-дружески, – подтвердил Осви. – Велели нам убираться куда подальше.
Едва перевалило за полдень, с юга прискакал один из моих арендаторов и сообщил о войске, движущемся на нас.
– Господин, их чертовы тысячи!
Вскоре мы заметили первые дымы на юге. Нам всем прежде доводилось видеть столбы дыма – они говорили о горящих усадьбах. Я насчитал шесть. И послал двух всадников предупредить Эгила.
К наступлению ночи подоспели еще двадцать три корабля. Большинство из них были такие же, как первые шесть: тупоносые и тяжелые, с многочисленной командой. Около дюжины представляли собой грузовые суда. Все они, включая укрывшуюся прежде на островах шестерку, перебрались через банку и вошли в сплетение отмелей и каналов внутри Линдисфарены. Теперь их было слишком много, чтобы мой гарнизон отважился напасть на них. Нам оставалось лишь смотреть. Когда наступила ночь, зарево костров осветило южную часть горизонта.
С приходом дня появилась армия. Первой шла конница, три с лишним сотни воинов. Потом показались пехотинцы, истомленные дневным зноем. За ними следовали вьючные лошади и мулы, женщины с поклажей, снова мужчины и снова лошади. Я насчитал по меньшей мере одиннадцать сотен воинов и понимал, что по ведущей с юга длинной дороге тянутся и другие. Вот остальные всадники миновали деревню, идя на соединение с людьми с флота. Деревенские укрылись в крепости, угнав с собой скот, и солдаты располагались в брошенных домах, хотя, насколько мы пока могли видеть, особых бесчинств не творили.
У меня имелись три корабля, включая «Сперхафок». Они стояли на якоре в гавани вместе с восемью рыбачьими шаландами. Я не оставил на судах охраны, поэтому их без труда можно было захватить и сжечь, но никто не пытался до них доплыть. Также никто не подошел к Воротам Черепов, чтобы поговорить с нами. Я тоже не был склонен к переговорам, даже когда секирщики, непонятно зачем, срубили в южном конце деревни рощицу, очистили бревна от веток, сложили в большую кучу и подожгли. Дым клубами поднимался в небо.
День уже клонился к вечеру, когда явился Этельстан. Ожидая его появления, воины выстроились вдоль дороги, и по мере приближения короля до меня доносился стук копий и мечей о щиты. Раздались приветственные крики, показались пять знаменосцев. Было безветренно, и они сильно размахивали флагами, чтобы полотнища развевались. Двое несли личный стяг Этельстана – дракона с молнией, – еще у двоих был дракон Уэссекса, тогда как пятый держал большой белый флаг с алым крестом.
За ними следовали шеренги всадников, все в шлемах и кольчугах, с копьями. Они скакали по пять в ряд, по большей части на серых конях и все, несмотря на жару, в красных плащах. При виде этих плащей я поморщился, потому как они напоминали дружинников Этельхельма, хотя у тех ткань имела более насыщенный красный цвет. Появились двадцать шеренг всадников, далее следовали еще двое знаменосцев с драконами на знаменах, а сразу за ними, один и на здоровенном сером жеребце, ехал Этельстан.
Даже с такого расстояния при взгляде на него голова шла кругом. Его кольчуга казалась сделанной из полированного серебра, шлем горел белым огнем и был охвачен золотой короной. Этельстан ехал, держа спину прямо, приосанившись, затянутая в перчатку рука приветственно махала в ответ на крики людей, выстроившихся по обочинам дороги. Спину серого скакуна покрывала алая попона, а сбруя сияла золотом. Король смотрел на исполинский костер в южном конце деревни, до сих пор исторгавший густые клубы дыма.
За Этельстаном на вороных лошадях скакали три одетых в черные рясы священника, затем еще пятеро знаменосцев, за которыми следовала очередная сотня облаченных в красные плащи всадников.
– Monarchus Totius Brittaniae , – процедил Финан.
– Освоил латынь?
– Три слова, не больше. И сколько же у него воинов?
– Достаточно, – буркнул я.
Я давно уже перестал считать, но их было самое малое сотен пятнадцать, и они все продолжали прибывать с юга, тогда как около дюжины западносаксонских кораблей подошли к беббанбургскому берегу так близко, насколько хватило смелости. Послание не могло быть более ясным: Беббанбург был окружен с моря и с суши, а внутри крепостных стен у нас имелось всего двести восемьдесят три воина.
– Я призову на него дьявола, – злобно процедила Бенедетта. Она подошла к нам, держа за руку Алайну.
– А ты умеешь? – спросил Финан.
– Я из Италии, – с гордостью заявила женщина. – Конечно умею!
Я коснулся амулета и подумал, что хорошо бы Тор ударил своим гигантским молотом по людям, собравшимся на песчаном перешейке, ведущем к Воротам Черепов. До поры никто не осмеливался пройти по тропе, но потом с десяток слуг с двумя вьючными лошадями направились к воротам. Они остановились на расстоянии, значительно превышающем дистанцию полета стрелы, и принялись поспешно устанавливать шатер, обтягивая четыре высоких шеста роскошной алой с золотом тканью. Глубоко в грунт забили колышки, к ним привязали растяжки, затем еще трое слуг перетащили в тенистое пространство внутри ковры и стулья. В завершение подошли два знаменосца, один с драконом Уэссекса, другой с личным штандартом Этельстана, и, воткнув древки в песок, расположились по обе стороны от обращенного к воротам входа. Этельстан, верхом на здоровом сером жеребце, любовался морем, ожидая, пока слуги закончат работу.
Наконец те ушли. Ветерок пошевелил флаги и покрыл рябью море, заставив корабли торопливо отойти подальше от берега. Затем Этельстан слез с коня и в сопровождении одного только священника направился к шатру.
– Епископ Ода, – сообщил Финан.
Этельстан остановился перед открытым пологом, повернулся, посмотрел туда, где стоял я над Воротами Черепов, и отвесил шутливый поклон. Потом они с Одой скрылись внутри.
– Их двое, – обратился я к Финану. – Значит, и нас будет двое.
– Вдруг он тебя убьет? – с тревогой воскликнула Бенедетта.
– Мы с Финаном против короля и епископа? – Я поцеловал ее. – Помолись за их души, аморе мио.
– Призови дьявола! – возбужденно потребовала Алайна.
– Постараемся обойтись без него, – буркнул я, потом спустился по ступенькам и нашел своего сына. – Если кто-то пойдет к шатру, вышли из ворот точно такое же количество, – велел я ему. Потом кивнул Редбаду. – Открывай!
Большой брус подняли, скрипнули отодвигаемые засовы, тяжелые створки распахнулись.
Мы с Финаном отправились на встречу с королем.

* * *

На мне была кольчуга, на боку висел Вздох Змея. Сапоги перепачканы навозом, поскольку весь внешний двор был загажен пригнанным из деревни скотом. Одежда моя пропотела. Воняло от меня как от затравленной куницы. Я ухмыльнулся.
– Что смешного? – сухо осведомился Финан.
– Прижали нас, так?
– И это весело?
– Лучше уж смеяться, чем плакать.
Финан пнул камешек, чиркнувший по песку.
– Мы еще пока не покойники, – без особой уверенности пробормотал он.
– Тебе понравится Вилтунскир, – пообещал я. – Богатые сады, красивые женщины, жирные коровы, тучные пастбища.
– Ты – мешок дерьма, – отрезал он. – И пахнешь соответственно.
Подойдя ближе к роскошному шатру, мы замолчали. Я первым нырнул под низкий полог и увидел, что Этельстан развалился, вытянув ноги, в украшенном орнаментом кресле. Он потягивал вино из стакана. Римского, надо полагать, потому как стекло было тонким. Король улыбнулся и указал на два свободных кресла:
– Милости просим.
– Государь. – Я поклонился, затем кивнул епископу Оде, который сидел, держа прямо спину, справа от короля. – Ваше преосвященство.
Ода наклонил голову, но промолчал.
– Финан! – радушно приветствовал ирландца Этельстан. – Всегда рад видеть твою уродливую рожу!
– Удовольствие взаимно, государь, – ответил мой старый друг, небрежно поклонившись. – Хочешь, чтобы мы оставили мечи снаружи?
– Финан-Ирландец без меча? Это против природы. Садитесь, прошу. Слуг здесь нет, так что угощайтесь сами. – Этельстан указал на стол, где стояли вино, чистые стеклянные кубки и серебряное блюдо с миндалем.
Я сел, кресло скрипнуло под моим весом. Этельстан отпил еще глоток вина. Теперь на нем был простой золотой обруч поверх длинных темных волос, в этот раз без вплетенных в них золотых тесемок. Кольчугу короля отполировали до блеска, на ногах красовались высокие черные сапоги из мягкой кожи, затянутые в перчатки пальцы унизывали золотые кольца с изумрудами и рубинами. Этельстан посмотрел на меня, явно забавляясь. Я подумал, как всякий раз при встрече с ним, в какого же красавца он вырос! Удлиненное лицо, широко расставленные голубые глаза, прямой нос, твердый рот, вечно, как кажется, готовый расплыться в улыбке.
– Странное дело, не правда ли? – нарушил он молчание. – Что беды всегда приходят с севера.
– Наша, похоже, нагрянула с юга, – проворчал я.
Он и бровью не повел.
– Кент? Там все тихо, уже давно. Восточная Англия? Она признала меня своим королем. Мерсия предана мне. Даже Корнуолум спокоен! Валлийцы нас, скорее всего, не любят, но не высовываются. Куда ни гляну, покой и процветание! – Этельстан прервался, чтобы взять орешек. – Пока не обращу взор на север.
– Государь, сколько раз я твердил тебе, что скоттам нельзя доверять?
За свою реплику я был вознагражден кривой усмешкой.
– А нортумбрийцам можно? – спросил он.
– Следует ли напомнить, что нортумбрийцы сражались на твоей стороне?
– Это не ответ на вопрос. Так можно ли доверять нортумбрийцам?
Я посмотрел ему в глаза:
– Государь, я никогда не нарушал данной тебе клятвы.
Я почувствовал себя загнанной в угол мышью, с которой вдруг захотел поиграть огромный кот.
– После смерти Гутфрита, – нарушил он недолгую паузу, – Нортумбрия погрузилась в хаос.
– Хаос в ней царил и до его смерти, – ответил я резко. – Мои усадьбы жгли, а твой приятель Константин наводнил Камбрию войсками.
– Мой приятель?
– Разве он не дал тебе клятву?
– Клятвы нынче не те, что прежде, – беззаботно заметил Этельстан.
– Ты, значит, пришел меня воспитывать, государь? – сухо поинтересовался я.
Ему мой тон не понравился, и он отплатил за него неприятным вопросом:
– Почему ты не сказал, что Константин засылал в Беббанбург послов?
– Мне теперь докладывать тебе всякий раз, как заглянут гости?
– Он предлагал тебе союз. – В голосе Этельстана все еще звучала обида.
– И повторил предложение месяц назад.
Король кивнул:
– Некто по имени Трёльс Кнудсон, так?
– От Эохайда.
– И что же ты ответил Трёльсу Кнудсону?
– Ты и сам знаешь, – огрызнулся я, потом помолчал немного. – Знаешь, но все равно ты здесь.
– С восемнадцатью сотнями войска! Да еще с корабельными экипажами. Кораблям достаточно безопасно у Линдисфарены?
– Некоторые сядут на мель при отливе, – сказал я. – Но с приливом снимутся. Да, там вполне безопасно. И зачем они здесь?
– Чтобы угрожать тебе, разумеется! – Он улыбнулся. – Ты так и не отведал вина!
Финан фыркнул:
– Государь, когда ты угощал нас вином, на вкус оно было как козлиная моча.
– Это не сильно лучше, – ответил Этельстан, поднимая стакан. – Ты чувствуешь угрозу?
– Конечно.
– Сколько у тебя воинов?
– Меньше, чем у тебя, государь.
Он посмотрел на меня, и снова в его взгляде проскользнуло любопытство.
– Лорд Утред, ты боишься?
– Конечно боюсь! – воскликнул я. – Я участвовал в большем числе битв, чем ты справил дней рождения, и перед каждой боялся. Нет человека, который шел бы в бой, не испытывая страха. Как бы я хотел никогда больше не участвовать ни в одной битве. Ни разу!
– Ты готов уступить мне Беббанбург?
– Нет.
– Предпочтешь сражаться?
– Беббанбург – мой, – упрямо заявил я. – И я хотел бы попросить тебя только об одном одолжении.
– Проси!
– Позаботься о моих людях. О Бенедетте, о женщинах.
– А ты?
– Я всегда мечтал умереть в Беббанбурге.
– Надеюсь, что так оно и случится. – Этельстан снова улыбнулся, и эта улыбка начинала меня раздражать. Он играл со мной как кот с мышью.
– Желаешь ли ты сказать еще что-то, государь? – сухо осведомился я.
– О, очень многое!
– Ну так говори. – Я поднялся. – У меня куча дел.
– Сядь, лорд! – велел он с внезапным гневом и выждал, пока я не подчинюсь. – Ты убил Элдреда? – все еще сердито спросил король.
– Нет, – солгал я.
Он впился в меня глазами, я в ответ – в него.
До меня доносился шум волн, разбивающихся о берег. Мы оба молчали, только смотрели. Первым молчание нарушил Этельстан:
– Константин отрицает свою причастность.
– Как и я. Тебе предстоит решить, кому из нас верить.
– Государь, ты спрашивал у Овейна? – вмешался Финан.
– У Овейна? Нет.
– Я был там, – сказал Финан. – Видел, что случилось. Убийцы Элдреда несли черные щиты.
– Овейн – щенок Константина, – яростно заметил Этельстан. – А Константин утверждает, что не посылал никого на юг.
Финан пожал плечами:
– Как уже сказал лорд Утред, не стоит доверять скоттам.
– И кому же я могу верить на севере? – все еще сердито спросил король.
– Быть может, человеку, который дал клятву оберегать тебя? – спокойно сказал я. – И сдержал ее.
Он посмотрел мне в глаза. Гнев в его взгляде угасал. Этельстан снова улыбнулся.
– Как видишь, я спалил часть твоих деревьев, – проговорил король.
– Уж лучше деревья, чем дома.
– И все столбы дыма, которые ты наблюдал, поднимались от деревьев. И ни одного от жилищ твоих людей. – Он сделал паузу, словно ожидая, что я скажу, но я только смотрел на него. – Думал, что я жгу твои усадьбы?
– Да.
– Именно так должны думать и скотты. – Этельстан снова помолчал. – Скотты наблюдают за нами. Они ожидали моего похода и наверняка выслали разведчиков в твою страну, чтобы следить за нашим продвижением. – Он махнул рукой в сторону запада. – Они рыщут в тех горах?
Я осторожно кивнул:
– Скорее всего, государь.
– Скотты мастера по этой части, – буркнул Финан.
– И у меня нет сомнений, что спустя неделю или две Константин решит, будто я пришел не с ним сражаться, а сокрушить непокорного лорда Утреда. Захватить его крепость. Показать всей Британии, что ни одному из лордов не достанет могущества, чтобы сопротивляться мне. – Он помедлил, потом обратился к Оде, молчавшему до этого момента. – Епископ, для чего я здесь?
– Чтобы показать, что ни один лорд в Британии не способен сопротивляться тебе, государь.
– И какому лорду будет преподан этот урок?
Ода помедлил, посмотрел на меня и лукаво улыбнулся:
– Константину, разумеется.
– Вот именно. Константину.
Финан оказался сообразительнее меня. Я все еще таращился на Этельстана, а ирландец хмыкнул.
– Ты намерен вторгнуться в земли Константина! – воскликнул он.
– Только два человека знают об этом, – подтвердил Этельстан, наслаждаясь моим изумлением. – Епископ Ода и я. Все в моей армии уверены, что я здесь с целью наказать Беббанбург. Многих это угнетает! Лорд Утред, они видят в тебе друга, но убеждены, что ты пошел против меня. И как думаешь, что услышат лазутчики Константина?
– То, во что верят все воины в твоей армии.
– А каждый воин моей армии, каждый человек при моем дворе верит, что я буду брать тебя измором. Я объявил, что не хочу терять людей на твоих стенах, потому мы позволим голоду сделать работу за нас. А сколько это потребует времени? Месяца три?
– Больше, – резко ответил я.
– И Константин в это поверит, потому что о моих планах теперь знают только четверо. Мы четверо. Мне придется постоять здесь неделю, может, две, чтобы Константин услышал то, что хочет услышать. Он, без сомнения, подтянет к границе войска, но, едва убедившись, что я намерен захватить Беббанбург, отрядит куда больше людей наводить смуту в Камбрии.
Я все еще пытался вникнуть в суть задуманного им обмана и прикидывал, кого именно он хочет обмануть. Скоттов, которые должны решить, будто король осаждает Беббанбург? Или меня? Я по-прежнему смотрел на Этельстана, и мое молчание явно забавляло его.
– Лорд, пусть скотты думают, что я решил преподать тебе урок, – сказал он. – А затем…
– Что затем?
– А затем, я двинусь на север и опустошу Шотландию. – В его голосе звучала злоба.
– Всего с восемнадцатью сотнями? – с сомнением спросил я.
– На подходе другие. И есть флот.
– Константину нужна Нортумбрия, – снова заговорил епископ Ода, слегка скучающим тоном. – Его вассалы восприняли присутствие Константина в Бургеме как унижение. Чтобы спасти авторитет, ему необходимо дать им земли, добычу и победу. Поэтому Константин и сеет здесь смуту, хотя и отрицает это. Ему следует напомнить, что Нортумбрия – это часть Инглаланда.
– А я – король Инглаланда. – Этельстан встал, извлек из кошеля кожаный мешочек и насыпал в него орехов. – Это подарок твоей даме. Передай, что ей ничего не грозит. – Король протянул мне мешочек. – Как и тебе, лорд. Ты мне веришь?
Я затянул с ответом на удар сердца, но все же кивнул:
– Да, государь.
Моя заминка заставила его насупиться, потом он пожал плечами:
– В течение недели или двух мы будем изображать действо. Затем пойду на север и рассчитываю на твою помощь. Я хочу, чтобы скотты видели знамя Беббанбурга среди моих сил.
– Да, государь.
Разговор закончился. Мы вернулись к Воротам Черепов, где на голове Гутфрита сохранились еще волосы и ошметки разодранной воронами плоти. Песок хрустел у нас под ногами, ветер с моря шевелил скудную траву на дюнах.
– Ты ему веришь? – спросил Финан.
– Можно ли кому доверять на севере? – ответил я вопросом на вопрос.
Мне было известно лишь то, что Этельстан собирается воевать.
Вот только против кого?

* * *

– Это нелепо, – твердила Бенедетта той ночью.
– Почему?
– Он говорит, что Константин был унижен. И затевает смуту, поскольку чувствует себя униженным. А теперь Этельстан собирается унизить его снова. Но тогда смута только усилится!
– Возможно.
– Не просто возможно, а так и есть! Дракон не солгал: беда грядет с севера. Этельстан пробуждает дракона! Вот увидишь, что я права.
– Ты всегда права, аморе, – согласился я. – Ты ведь из Италии.
Она на удивление больно врезала мне по руке, потом рассмеялась. Лежа без сна, я думал, что Бенедетта действительно права. Неужели Этельстан всерьез рассчитывает покорить Шотландию? Как удастся ему удержать в повиновении тамошние дикие племена? Или он солгал мне? Усыпляет мою бдительность рассказами про вторжение в Шотландию, чтобы неожиданным приступом захватить Беббанбург?
Оставалось ждать. По ночам небо над Беббанбургом освещало зарево костров, днем к облакам поднимались столбы дыма. На том месте, где стоял нарядный шатер, вырос частокол из бревен выше человеческого роста и с боевой платформой. Определенно, задача этой крепостцы – не дать нам совершить вылазку и ударить по основному лагерю, в который с каждым днем прибывало все больше воинов. Корабли Этельстана патрулировали побережье, к ним присоединились еще шесть судов. Возможно, это была притворная осада, но выглядела она совсем как настоящая.
Две недели спустя Этельстан двинулся на север. Чтобы сняться, его армии потребовался целый день. Сотни людей и боевых коней, сотни вьючных животных – все они потекли на север по дороге, ведущей в Шотландию. Король не солгал мне. Корабли тоже ушли, подставив паруса с драконом летнему ветру. Следом за ними шел «Сперхафок».
Я обещал Этельстану подмогу, но не собирался оставлять Беббанбург без гарнизона. Предлогом стал возраст.
– Государь, больше месяца в седле? Я для такого слишком стар. Пошлю с тобой сына с сотней всадников, но сам, с твоего позволения, пойду с флотом.
Несколько ударов сердца он смотрел на меня.
– Я хочу, чтобы скотты видели твое знамя, – напомнил он. – Ты позволишь своему сыну нести его?
– Конечно. А еще будет волчья голова на моем парусе.
Он кивнул, почти рассеянно.
– Ну, бери тогда свои корабли, и милости просим.
Прошло время, с горечью подумалось мне, когда он умолял бы меня идти с ним, вести своих людей рядом с его людьми. Теперь Этельстан был уверен в своих силах и, что еще горше, считал меня слишком старым, чтобы на что-то сгодиться. Он хотел взять меня на север только ради наглядного свидетельства моей преданности.
Итак, с командой из сорока шести человек, я вывел «Сперхафок» из гавани и присоединился к королевскому флоту, кравшемуся на север под попутным легким ветром. Этельстан имел в виду все мои корабли, но я взял один «Сперхафок» и оставил большую часть своих людей охранять Беббанбург под началом Финана. Ирландец терпеть не мог моря. Я море любил.
Странным оно было в тот день. Спокойным. Южный ветер не нагонял волну, только проносился над сияющей гладью. Флот Этельстана не спешил, довольствуясь тем, что идет вровень с сухопутной армией, следующей по дороге на север. Некоторые корабли даже подобрали паруса, чтобы не отрываться от пузатых «купцов», доставлявших провизию войскам. День для конца лета выдался теплый, небо впереди расплывалось в жемчужном мареве, и «Сперхафок», при своей быстроте хода, постепенно скользил через флот. У него одного было на штевне изображение хищника, грозного ястреба, тогда как носы обгоняемых нами судов украшали кресты. Самый крупный из них, здоровенный корабль с серовато-белым корпусом, назывался «Апостол». Командовал им олдермен Кёнвульф, начальник королевского флота. Когда мы подошли ближе, с рулевой площадки «Апостола» нам помахали. Кёнвульф стоял рядом с махавшим, нарочито не замечая нас. Я подвел «Сперхафок» так близко, что напугал подзывавшего нас.
– Не вырываться вперед флота! – крикнул он.
– Не слышу!
Кёнвульф, дородный и краснолицый, очень гордый своим высоким происхождением, повернулся и насупился.
– Ваше место в хвосте! – отрывисто заявил он.
– Мы бы тоже от ветерка посильней не отказались! – гаркнул я в ответ и переложил рулевое весло. – Наглый мерзавец, – сказал я Гербрухту. Тот только ухмыльнулся.
Кёнвульф снова заорал, но на этот раз я в самом деле не разобрал слов и продолжал вести «Сперхафок». Корабль вскоре оказался во главе флота.
На ночь суда Кёнвульфа укрылись в устье Туэда, и я сошел на берег повидаться с Эгилом. Приятеля я нашел на боевой площадке его частокола. Он смотрел вверх по течению реки, где небо окрасилось заревом костров лагеря Этельстана. Располагался он далеко, у первого брода через Туэд.
– Значит, он и правда это делает? – спросил Эгил.
– Вторгается в земли Константина? Да.
– Дразнит дракона?
– Именно так выразилась Бенедетта.
– Она умная, – заметил Эгил.
– А я какой?
– Ты – везучий. – Он широко улыбнулся. – Ты, получается, плывешь на север?
– Проявляю преданность.
– Тогда и я пойду. Могу тебе пригодиться.
– Ты? Мне?
Норманн снова усмехнулся:
– Шторм надвигается.
– Никогда не видел такой спокойной погоды!
– И тем не менее скоро разразится шторм. Дня через два. Или три.
Эгил томился от безделья и любил море, поэтому он перебрался на «Сперхафок», захватив с собой кольчугу, шлем, оружие и жизнерадостность. За старшего в своих владениях он оставил брата Торольфа.
– Вот увидишь, я прав, – приветствовал он меня, едва взойдя на борт. – Скоро дунет так дунет!
Норманн и в самом деле оказался прав. Буря налетела с запада. Флот в это время стоял в широком устье Фойрта, который Эгил называл Черной рекой. Кёнвульф приказал кораблям бросить якорь близ южного берега. Он предпочел бы вытащить корабли на сушу, но армия Этельстана находилась довольно далеко, и ожидать ее стоило не раньше, чем она переправится через Фойрт. Кёнвульф опасался, что корабли на суше станут легкой добычей воинов Константина, и потому за борт полетели якорные камни. Я сомневался в близости войска скоттов, но знал, что за южным берегом местность постепенно поднимается к холмам. Там, под защитой расположенного на этих высотах неприступного форта, находится крупное поселение.
– Дун-Эйдин. – Я указал на дым над холмами. – Было время, когда мой род владел всеми этими землями до Дун-Эйдина.
– Куда дунь? – спросил Эгил.
– Это крепость такая. И изрядное поселение при ней.
– И там молятся о шторме с севера, – мрачно проронил Эгил. – Тогда местных обитателей ждет пожива от разбитых кораблей. И они ее получат!
Я покачал головой. Флот стоял на якоре в широкой бухте, а ветер дул с юго-запада, со стороны суши.
– Корабли здесь в безопасности.
– Это пока, – возразил Эгил. – Но ветер переменится и подует с севера. – Он посмотрел на темные тучи, летящие к морю. – К рассвету превратится в настоящего убийцу. Где рыбачьи лодки?
– Прячутся от нас.
– Нет, нашли укрытие. Рыбаки знают!
Я посмотрел на его обветренное лицо с носом, похожим на соколиный клюв. Я хороший моряк, но с Эгилом мне не тягаться.
– Уверен?
– Уверенности тут быть не может – это ведь стихия. Но якорь бы я тут не бросил. Встань у северного берега. – Он прочитал мои сомнения и сказал с чувством: – Укройся на севере, господин!
Я поверил ему. Мы подвели «Сперхафок» на веслах к «Апостолу», флагману Кёнвульфа, и окликнули его, предложив флоту пересечь широкое устье и поискать приюта у северного берега, но олдермен не внял совету. Он переговорил с минуту с другим человеком, видимо кормщиком «Апостола», потом повернулся к нам и приложил ко рту сложенные ковшиком руки.
– Ветер останется юго-западным, – крикнул он. – И вы будете тут, с нами! А завтра держитесь в хвосте!
– Он хороший моряк? – уточнил у меня Эгил.
– Из тех, что корабль от задницы не отличат, – ответил я. – Во главе флота его поставили только потому, что он богатенький дружок Этельстана.
– И он приказывает тебе оставаться здесь?
– Кёнвульф мне не начальник, – буркнул я. – Так что мы идем туда. – Я кивнул в сторону далекого берега. – И будем надеяться, что ты не ошибся.
Мы подняли парус и повели «Сперхафок» на север, где зашли за скалистый островок и бросили якорь ближе к берегу. Одинокий корабль под напором свежеющего юго-западного ветра. Опустилась ночь, и ветер усилился, норовя сорвать «Сперхафок» с места. Волны разбивались о его штевень, обдавая брызгами палубу.
– По-прежнему юго-западный, – с тревогой заметил я. Лопни канат, и нам повезет, если нас выбросит на берег.
– Переменится, – настаивал Эгил.
Ветер переменился. Став западным, он задул сильнее и принес жалящий дождь, а потом сделался северным, как и предсказывал норманн. Он гудел в снастях, и хотя в ночной мгле ничего не было видно, я знал, что широкая поверхность реки иссечена пенными гребнями волн. Мы находились под защитой берега, и тем не менее «Сперхафок» рвался и дрожал, и я опасался, что якорь его не удержит. Небо на западе рассекали молнии.
– Боги сердятся! – Эгил сидел рядом со мной на ступеньках рулевой площадки, но ему пришлось кричать.
– На Этельстана?
– Как знать? А вот Кёнвульф – везунчик.
– Везунчик?
– Сейчас почти нижняя точка отлива. Если его корабли вбросит на берег, то с приливом они снова окажутся на плаву.
Ночь получилась долгая и сырая, хотя ветер, по счастью, не был холодным. За носовым штевнем имелось укрытие, но мы с Эгилом оставались на корме, под ливнем и ветром, и иногда по очереди отчерпывали дождевую воду, наполнявшую трюм. К утру дождь постепенно прекратился, ветер поутих. По временам налетал порыв, заставлявший «Сперхафок» развернуться в сильном приливном течении. Наконец, в сером рассвете стало видно море, ветер стихал, а в пелене облаков появились разрывы, в которых гасли последние звезды.
На обратном пути нашему взору открылся царящий на южном берегу Фойрта хаос. Корабли сидели на грунте, включая все грузовые. Большинство легко отделалось, их просто выбросило на берег, но пять ударились о камни и уже наполовину затонули. Команды сбрасывали с них груз, часть моряков копала под корпусами, чтобы помочь приливу снять суда. И той и другой работе мешали скотты. Их было около сотни, часть верхом. Они наверняка подоспели из Дун-Эйдина и теперь потешались над засевшими на мели саксами. Насмешками дело не ограничивалось. Лучники поливали стрелами людей, вынуждая их прятаться за щитами или укрываться за корпусами застрявших судов. Часть саксов пыталась оттеснить шотландских лучников, но необремененные доспехами стрелки просто отходили и тут же возвращались и снова пускали в ход луки. Были тут еще три десятка конных, угрожавших напасть на работников, что вынудило Кёнвульфа построить «стену щитов».
– Поможем? – спросил Эгил.
– У Кёнвульфа около тысячи человек, – сказал я. – Наши люди ничего не изменят.
Приблизившись к кораблям, по-прежнему стоявшим на якоре у берега, мы спустили парус с волчьей головой. Среди уцелевших оказался «Апостол», корабль Кёнвульфа. Мы подгребли к нему, и я увидел, что большая часть команды отправлена на берег, на борту осталась всего горстка моряков.
– Мы идем на север! – крикнул я им. – Передайте Кёнвульфу, что мы поглядим, нет ли на подходе флота ублюдков!
Один из воинов кивнул, но не ответил. Мы снова подняли рей, разворачивая парус, втянули весла, и до моих ушей донесся приятный звук воды, журчащей вдоль изящных обводов «Сперхафока».
– Мы в самом деле идем на север? – уточнил Эгил.
– У тебя есть идеи получше?
Он улыбнулся:
– Я ведь северянин. Когда северянин не знает куда идти, то идет на север.
– Константин держит у здешнего побережья корабли, – напомнил я. – И кто-то должен приглядывать за ними.
– Лучшая работенка для нас, – с усмешкой заметил Эгил.
Он явно понимал, что поиск флота Константина просто предлог сбежать от Кёнвульфа и направить «Сперхафок» в открытое море.
Ветер снова дул с юго-запада, идеальный ветер. Светило выглянуло в промежуток между облаков, заиграв на волнах мириадами вспышек. По всему «Сперхафоку» люди снимали плащи и одежду, чтобы просушить ее на утреннем солнце. Воздух быстро прогрелся.
– Еще бы пару женщин на борт, и наступит полное блаженство, – пробормотал Эгил.
– Женщины на корабле?! – воскликнул я, касаясь молота. – Это к несчастью.
– Никогда не брал женщин в плавание?
– Брал, но всякий раз неохотно.
– В Снэланде была рыбачья шаланда с командой из женщин. Лучшие моряки на острове!
– Каким должен быть мужчина, чтобы использовать баб в качестве команды?
– Это не был мужчина – шаландой владела женщина. Красотка хоть куда, если запах рыбы тебя не пугает. – Он притронулся к молоту. – Бедняжка сгинула в один злосчастный день. Никто больше не видел ни ее, ни ее лодки.
Я фыркнул, заставив Эгила рассмеяться. Он стоял у рулевого весла, явно наслаждаясь возможностью направлять быстрый корабль при хорошем ветре. Мы вышли из Фойрта и повернули на север, но направлялись вдоль берега, поближе к немногочисленным гаваням и устьям рек, где могли поджидать корабли Константина. И ничего не обнаружили. Рыбачьи шаланды, заметив нас, в страхе устремлялись к берегу, но мы не обращали на них внимания и плыли дальше.
С наступлением вечера повернули на восток, предпочитая в темноте плыть по открытому морю, а не вдоль незнакомого побережья. Мы укоротили парус, и Гербрухт, Эгил и я стояли по очереди у рулевого весла. Отойдя подальше от земли, мы взяли курс на Скипстеорру, корабельную звезду, ярко горевшую на севере. Когда на востоке забрезжил рассвет, выбрали шкоты и повернули к берегу, затянутому густой пеленой облаков. «Сперхафок» бежал легко, кренясь под устойчивым юго-западным ветром. У нас светило солнце, но землю скрывали дождевые шквалы, и вот из них-то и вынырнули четыре корабля.
Эгил первым заметил паруса. То были грязновато-серые прямоугольники на фоне грозовых туч, но через несколько минут проступили и корпуса.
– Это не торговцы, – сказал Эгил. – Паруса слишком большие.
Четыре корабля находились пока далеко, и самый западный из них, ближайший к берегу, исчез на некоторое время из виду, когда его накрыл очередной шквал. Мы направлялись на северо-запад, а четыре судна шли с попутным юго-западным ветром, поэтому я повернул «Сперхафок» снова на север, и они повернули следом.
– Мерзавцы идут по нашу душу, – буркнул я.
Они наверняка видели наш силуэт на фоне восходящего солнца, а теперь могли разглядеть и волчью голову, просвечивающую через ткань паруса. Нас определенно приняли за языческое судно, явившееся грабить прибрежную деревушку или захватить торговый корабль.
Эгил подумал о том же.
– Они не считают нас частью флота Кёнвульфа, – предположил он.
– Им о нем вообще пока неизвестно. Новости до них еще не добрались.
Ложась курсом на север, «Сперхафок» прибавил ходу. Рулевое весло у меня под рукой задрожало, вода с шипением проносилась мимо бортов.
– Они нас не догонят, – заметил я.
– Однако попытаются.
И корабли попытались. Все утро они преследовали нас и, хотя «Сперхафок» был быстрее, не оставляли своей затеи.
За нами началась охота.

Глава 10

– Проклятые шотландские христиане, – проворчал Эгил.
У четырех кораблей-преследователей на штевнях были кресты.
– И команды у них многочисленные, – заметил я.
– Ты имеешь в виду, что их больше, чем нас?
– А ты как думаешь?
– Раза в четыре, может, в пять. – Эгил бросил взгляд на преследователей. – Мне почти жалко этих бедняг.
Я шутку не поддержал. Потравив шкоты, намеренно придержал «Сперхафок», подпуская погоню поближе. Я понимал, что могу оторваться, но не хотел далеко уходить на север, поэтому снова направил «Сперхафок» к востоку, в открытое море. В ответ преследователи тоже повернули и перестроились в линию. Теперь, если мне придет в голову отправиться на юг, по крайней мере один из противников окажется достаточно близко и сможет таранить меня. Поэтому я опять взял курс на север. Четыре корабля медленно, но верно сокращали расстояние. Я видел, что на них полно народу. Два самых быстрых судна подошли достаточно близко, чтобы можно было различить толпу бородатых и облаченных в шлемы воинов на носу. Затем я выбрал шкоты, натянув парус, и ощутил, как «Сперхафок» рванулся вперед.
– Возможно, они бросят погоню, – сказал я, когда мы накренились под ветром, а вода быстрее зажурчала под корпусом.
Мы мчались стремительно, но четверка охотников не сдавалась. Два судна были длиннее других и потому быстроходнее, но и им не по силам оказалось тягаться со «Сперхафоком». Однако они упрямо продолжали преследование, даже когда солнце закатилось на западе и наступила темнота.
Ночь не особенно помогла нам. Утренние дождевые шквалы прошли, небо расчистилось, и из-за моря показался почти полный диск луны. Я снова повернул на восток, поймав слабеющий попутный ветер, а четыре корабля шли следом. Впрочем, два из них превратились теперь просто в темные пятна на южном горизонте. Мне приходила мысль повернуть на юг, но ветер стих, и, чтобы проскочить мимо преследователей, потребовалось бы взяться за весла. Они сделали бы то же самое, а людей у них побольше. К тому же я ощущал свободу моря, и не хотелось ни возвращаться к берегу, ни терпеть выволочки от Кёнвульфа, а просто плыть по воле судьбы. Этельстану я не нужен. Мое участие требовалось только как дань преданности, и я эту дань уплатил, отдав в его распоряжение моего сына и воинов. Поэтому мы следовали за корабельной звездой на север сквозь ночь, оставляя за кормой след, светящийся причудливыми огнями моря.
– Ран любит нас. – Эгил смотрел на мерцающие огоньки.
– Их, видно, тоже. – Я кивнул на двух ближайших преследователей.
Я никак не мог понять причин такой настойчивости. Они узнали «Сперхафок»? Его парус и голова ястреба на штевне весьма приметны, но мы редко заплывали так далеко на север. Возможно, секрет просто в том, что мы – языческое судно и у нас нет креста, отмечающего христианина. Нас приняли за пиратов? Но к чему продолжать безнадежную погоню? Время от времени два больших корабля пускали в ход весла и сокращали дистанцию, но потом ветер снова усиливался, и «Сперхафок» отыгрывал потерянное.
– Мы оказываем Кёнвульфу услугу, – сказал я Эгилу, когда он проснулся после короткого отдыха и принял у меня рулевое весло.
– Услугу?
– Если эта четверка – единственные корабли Константина на этом побережье, то мы увели их прочь от Кёнвульфа. Ему стоит быть благодарным.
– Должны быть еще корабли, – возразил Эгил.
Мы знали, что Константин держит флот примерно из двадцати судов на восточном побережье для обороны своих земель от набегов норманнов. Эти корабли разбить Кёнвульфа не смогут, но кучу неприятностей доставят. Эскадра саксов должна была следовать вдоль побережья, сохраняя контакт с сухопутными силами Этельстана и снабжая их провизией, элем и оружием. Я сбежал от раздражающего начальства Кёнвульфа, но единственным веским предлогом для этого бегства могло быть стремление обнаружить флот Константина. Весьма вероятно, мы проскочили в ночи его стоянку. Узнав о кораблях Кёнвульфа, шотландский флот наверняка пойдет на юг, им навстречу, и нам полагалось идти впереди, чтобы предупредить саксов о подходе врага, но четверо преследователей упрямо гнали нас все дальше на север. Я сплюнул за борт.
– Нам на юг идти нужно, высматривая проклятые корабли Константина, – пробормотал я.
– Но мы не можем, пока эти здесь, – заметил Эгил, потом повернулся и посмотрел на обрисовывающиеся в свете луны далекие силуэты. – Но долго они не продержатся, – с уверенностью в голосе продолжил он. – Как и ты, если не поспишь немного. Вид у тебя такой, словно ты только что из могилы выполз.
Я уснул, как и большая часть команды. Рассчитывал проснуться через пару часов, но, очнувшись, увидел поднимающееся солнце и услышал, как Гербрухт выкрикивает распоряжения с рулевой площадки. Какое-то время я не мог разобрать смысла его слов, потом сообразил, что он кричит на родном фризском наречии. Я встал, морщась от боли в затекших ногах:
– Что такое?
– «Купец», господин!
Я заметил, что Гербрухт обстенил парус и мы качаемся на волнах рядом с пузатым торговым судном.
– Они все ушли на север! – крикнул его рулевой, коренастый, заросший густой бородой детина. Язык фризов схож с нашим, и мне не составляло труда понять кормщика. – Их пятнадцать!
– Dankewol!  – поблагодарил Гербрухт и приказал морякам снова брасопить парус.
Ветер дул нам в корму. Когда парус наполнился, «Сперхафок» рванулся с места и я покачнулся на ступеньках.
– Мы все еще идем на север?
– Все еще на север, господин! – бодро подтвердил Гербрухт.
Я поднялся на рулевую площадку, посмотрел на юг и не увидел кораблей.
– Они бросили погоню, – пояснил Гербрухт. – Видно, приняли нас за викингов и решили попросту отогнать подальше!
– Тогда почему мы идем на север?
– Флот Константина. – Гербрухт мотнул головой в сторону торгового судна, продолжившего путь на восток. – Они были в гавани и видели флот три дня назад. Пятнадцать больших кораблей!
– Ты им веришь?
– Да, господин! Это христиане.
Я коснулся молота. Три дельфина плыли рядом со «Сперхафоком», и я расценил их появление как добрый знак. Берега видно не было, хотя гора белых облаков на западе указывала местонахождение страны Константина. Так, значит, его флот ушел на север? Почему? Видимо, новости о вторжении Этельстана еще не достигли этих мест, иначе те пятнадцать кораблей направлялись бы на юг, чтобы досаждать флоту Кёнвульфа.
– Нам следует идти на юг, – произнес я.
– Лорд Эгил сказал, что нам нужно найти их корабли.
– Их чертовы корабли ушли на север – это твои собственные слова!
– Но куда именно на север? На Оркнейяр?
– С какой стати им туда идти? На тех островах правят норманны.
– Не знаю, господин, но вчера ночью лорд Эгил сказал, что нам нужно плыть на Оркнейяр.
В его голосе угадывалась просительная нотка. Гербрухт был фриз и прекрасный моряк: лучше всего он себя чувствовал, ощущая в руках дрожь рулевого весла. Ему явно хотелось продолжать идти дальше по ветру, а не лавировать на юг.
– Господин, ты бывал на островах Оркнейяр? – спросил он.
– Один раз, – признался я. – Но сейчас мы не можем идти туда.
– Лорд Эгил сказал, что нам следует побывать там.
– Еще бы ему не сказать! Он ведь чертов норманн и не прочь выпить со своими сородичами.
– Он говорит, нас там ждут новости!
А вот это истинная правда. Я сомневался, что те пятнадцать кораблей ушли на острова, если только не собираются вступить в бой с правящими там норманнами. Скорее всего, Константин перебрасывает корабли на западное побережье в расчете посеять еще большую смуту в Камбрии, и командир флота решил воспользоваться хорошей погодой, чтобы миновать коварную северную оконечность Шотландии. А это означало, что главной новостью с Оркнейяра будет отсутствие новостей. Если шотландских кораблей нет на островах, выходит, они ушли на запад.
– Где Эгил?
– Спит, господин.
Я знал, что Этельстан хочет видеть меня на юге, но зов ветра оказался сильнее. Беббанбург в безопасности под началом у Финана, сам я не горел желанием привязывать себя к флоту Кёнвульфа, который, если ему удалось вырваться из Фойрта, плетется теперь вдоль побережья. Можно присоединиться к нему и выказать себя преданным сторонником короля, а можно отправиться на север, к диким островам Оркнейяр и выяснить, что известно тамошним норманнам. Во время войны, убеждал я себя, новости дороже золота.
– Веди корабль тем же курсом. – Я тряхнул головой.
– Да, господин! – радостно отозвался Гербрухт.
Я позавтракал элем, сухарем и сыром. Море было пустынным, ни единого паруса на горизонте, только дельфины, которым нравилось, судя по всему, плыть рядом со «Сперхафоком». Редкие облака возвышались над скрытой от глаз землей, но в основном небо оставалось чистым. Где-то после полудня я заметил скалы далеко на западе, и немного погодя показались низкие острова, лежащие к северу от земли Константина.
– Знакомые у тебя тут есть? – поинтересовался я у Эгила. Тот уже проснулся и стоял на корме, а попутный ветер трепал гриву его белых волос.
– Ярл Торфинн. Мы с ним в Исландии встречались.
– Он нам будет рад?
– Ему дали прозвище Раскалыватель Черепов, – добавил Эгил с ухмылкой.
– Так это он?!
Я слышал про Раскалывателя Черепов, да и мало кто не слышал. Но я знал только, что это знаменитый вождь норманнов и он носит секиру на длинной ручке, которая называется Хаусаклюйфр, то есть «раскалыватель черепов».
– Он живет на Оркнейяре? – уточнил я.
– Он и два его брата правят островами.
– Тут и править особо нечем, – фыркнул я.
– И все же. Раскалыватель Черепов рад нам не будет, но, скорее всего, не убьет. Я ему нравлюсь.
– В этом случае он может меня убить, а тебя приветить.
– На то и надеюсь. – Эгил снова ухмыльнулся. – Ведь тогда мне достанется «Сперхафок». Если Раскалыватель Черепов не заберет его себе, конечно. – Он поглядел на потрепанный флюгер на верхушке мачты, подсказывавший направление ветра. – Но ты будешь жить. Ярл Торфинн – умный, и ума ему хватает, чтобы не заводить себе лишних врагов.
Положившись на это заверение, мы поплыли на север. Оркнейяр, подобно другим лежащим к северу островам, населен норманнами. Здешние обитатели ловили рыбу, выращивали тощих коров и неприхотливых овец, но в основном жили за счет набегов на побережье Британии, Фризии и Франкии. Константину наверняка не нравилось их присутствие, но его подпирали другие норманны на западном берегу, саксы Этельстана на юге, и ему хватало проблем без того, чтобы ворошить дикий народ Торфинна.
– Правда, они не все умные, – весело сообщил Эгил. – Эти парни ульфхеднар, понятное дело. Особенно Торфинн. Я видел, как однажды он сражался совсем голышом. Он был великолепен.
Про ульфхеднар я не просто знал, но даже дрался с ними под Хеабургом. Слово означало «воины-волки», и ульфхедин был страшным противником в битве. Эти люди верили, будто неуязвимы, умеют летать и одержимы духом Фенрира, волка богов. Ульфхедин шел в бой яростно, брызгая слюной и завывая под воздействием снадобья из белены, которое втиралось в кожу. Но пусть они и наводили ужас, их можно было победить. Воин-волк слишком дикий, слишком необузданный, чтобы стоять в «стене щитов». Эти парни считали, что способны выиграть любую битву сами по себе, а одинокий воин в бою между «стенами щитов» уязвим. Ульфхеднар наводили ужас, даже ранеными продолжали сражаться, как загнанный в угол хищник, но их можно убить.
– У меня есть череп ульфхедин на беббанбургских воротах, – сообщил я Эгилу. – Буду рад прибавить к нему еще один.
В ответ он улыбнулся:
– Говорят, Торфинн тоже собирает черепа.
К островам мы подошли на исходе дня. Знавший местные воды Эгил вел «Сперхафок». Я заметил, что мелкие рыбачьи лодки не шарахаются от нас. Креста на штевне у нас не было, и рыбаки приняли нас за норманнов, да и знали, что одинокий корабль не осмелится войти в просторную гавань на южном берегу самого крупного острова, если он не дружественный. Мы миновали мыс, с которого за нами наблюдали тюлени, потом подобрали парус и заскользили к якорной стоянке. По меньшей мере два десятка судов либо приткнулись к берегу, либо лежали на суше, их гордые штевни украшали змеиные или драконьи головы.
– Прилив растет, – заметил Эгил. – Вытащим корабль на берег?
– Это не опасно?
– Ярл Торфинн на нас не нападет.
Эгил говорил уверенно, поэтому мы приткнули «Сперхафок» к галечному пляжу. Киль заскрипел, корпус вздрогнул, и мы остановились. К берегу жались с дюжину крытых дерном хижин, у всех из отверстия в крыше поднимался дымок. Топили, видно, плавником или торфом, потому как деревья на низких холмах не росли. Другие костры горели неярким пламенем под деревянными решетками, на которых коптились тюленье мясо и рыба. Пара местных вышли из хижин, посмотрели на нас и, убедившись, что мы не представляем угрозы, нырнули обратно. Собака задрала лапу на наш волнорез, потом отправилась к куче тресковых голов, возвышающейся за линией прилива. Рыбачьи лодки лежали на берегу и казались крохотными по сравнению с драконоголовыми кораблями.
– В детстве, – сказал Эгил, – моей обязанностью было срезать щечки с тресковых голов.
– Самая вкуснятина, – заметил я, потом кивнул в сторону хижин. – Торфинн живет здесь? – спросил я, удивляясь малым размерам поселения.
– Его дом на противоположном берегу острова. – Эгил указал на север. – Но он скоро прознает о нашем прибытии. Нужно просто подождать.
Уже смеркалось, когда с севера появились два всадника. Приближались они осторожно, держа руки на эфесах мечей, пока не узнали Эгила, радушно поздоровавшегося с ними.
– Где твой корабль? – спросил один из конных, имея в виду «Банамадр», змееголовое судно Эгила.
– Дома, в безопасности, – ответил Эгил.
– Нам велели передать, что в господский дом может прийти только один человек.
– Один?
– У нас есть еще гости, и скамей не хватает. И эля маловато.
– Я возьму с собой друга, – заявил Эгил, указав на меня.
– Бери. – Посланец пожал плечами. – Против двоих ярл возражать не станет.
За старшего на «Сперхафоке» я оставил Гербрухта, строго запретив все кражи, драки и прочие неприятности.
– Мы тут гости, – сказал я команде. – Если вам понадобится еда – а она не понадобится, запасов у нас хватает, – то платите за нее!
Я отсыпал Гербрухту пригоршню рубленого серебра, потом перелез вслед за Эгилом через борт, прошлепал по отмели и вышел на берег.
– Вам придется идти пешком, – жизнерадостно сообщил один из всадников.
И мы пошли за ними на север, по дороге между крохотными полями ячменя. Часть колосьев уже была сжата, женщины и дети махали в сумерках серпами.
– Как урожай? – поинтересовался Эгил.
– Плоховат! Придется взять часть у народа на юге.
– Даже будь он хорош, вы все равно бы взяли, – заметил Эгил.
– Что верно, то верно, – согласился провожатый.
Путешествие оказалось коротким. Мы пересекли невысокий хребет в середине острова и увидели более крупное поселение. Оно лежало на берегу каменистой бухты, где на якоре стояли семь драккаров. Длинный низкий господский дом находился в самом центре деревни, к нему-то и проводили нас всадники.
– Мечи нужно кому-то сдать? – уточнил я у них, зная, что большинство ярлов запрещают носить оружие в своих домах. Мечи, секиры и эль способны сильно испортить вечер.
– Оставь при себе! – беззаботно отмахнулся один из конных. – Вас числом задавят!
Через широкую дверь мы попали в зал, освещенный тростниковыми свечами и двумя большими очагами. В нем на скамьях восседало около сотни мужчин. Когда мы вошли, все замолчали, потом здоровяк за высоким столом проревел приветственно:
– Эгил! Почему мне не доложили, что это твой корабль?
– Я приплыл на другом, лорд! Как жизнь?
– Скукотища! – Человек разглядывал меня сквозь пелену дыма. – Это твой отец?
– Друг, – ответил Эгил с нажимом.
Здоровяк, которым, как я понял, был Торфинн Раскалыватель Черепов, хмуро посмотрел на меня.
– Подойдите-ка, – буркнул он, и мы с Эгилом покорно прошли по утоптанному земляному полу зала мимо двух очагов с дымящим торфом и остановились перед низким помостом, где за столом восседали с десяток воинов.
– У друзей должны быть имена, не так ли? – требовательно спросил он. – Мое имя Торфинн Хаусаклюйфр.
– А мое – Утредэрв, – представился я. Так меня прозвали христиане. Это означает Утред Проклятый.
– Это Утред, лорд Беббанбургский, – добавил Эгил.
Реакция в зале была лестной: народ начал тут же перешептываться. Кое-кто поднимался, чтобы получше меня разглядеть. Торфинн просто смотрел, а потом ни с того ни с сего разразился хохотом.
– Утред Беббанбургский! – насмешливо воскликнул он и поднял руку, призывая зал к тишине. – А ты старый!
– Притом что многие пытались меня убить, – напомнил я.
– Как и меня! – усмехнулся Торфинн.
– Тогда я молю богов, чтобы и ты дожил до преклонных лет.
– И что понадобилось Утреду Беббанбургскому в моих владениях? – поинтересовался ярл.
– Приехал посмотреть на Торфинна Раскалывателя Черепов. И убедиться лично, так ли он ужасен, как говорит молва.
– Ну и как? – Торфинн раскинул могучие руки, как бы выставляя себя во всей красе.
– Не страшнее Уббы Ужасного, которого я убил. И уж точно не страшнее Кнута Длинного Меча, тоже зарезанного мною. Люди боялись Свейна Белая Лошадь, но он сразился со мной и погиб, как и ульфхедин Скёлль. Теперь их черепа украшают ворота моей крепости.
Несколько ударов сердца Торфинн пристально смотрел на меня, потом громогласно расхохотался, и в ответ на этот смех люди в зале застучали по столам и разразились криками. Норманнам нравятся воины, нравится воинская похвальба, и я угодил им. Всем, кроме одного человека.
Человек этот сидел по правую руку от Торфинна, на почетном месте. И он вовсе не веселился. Это был молодой мужчина, и он с первого взгляда показался мне самым уродливым из всех, кого мне доводилось встречать. А еще от него исходили мощь и угроза. У него был высокий лоб с наколотым изображением оскалившегося дракона, широко расставленные глаза, очень голубые, и рот с тонкими губами, кончики которых были опущены. Каштановые волосы он заплел в дюжину косичек, как и бороду. Угадывалось что-то звериное в этом лице, вот только зверь этот был не из числа мне известных и не из тех, на кого хотелось бы поохотиться. На меня смотрело свирепое, жестокое лицо, взгляд немигающих глаз следил за мной, как за добычей. Человек этот явно принадлежал к высокому рангу, так как на шее у него висела искусной работы золотая цепь, а на заплетенных в косицы волосах возлежал простой золотой обруч. В руке он держал длинный нож с узким лезвием: видимо, разрезал им пищу. Обратившись к Торфинну, он направил острие в мою сторону. Ярл склонился, чтобы выслушать, поглядел на меня, потом выпрямился.
– Лорд Утред! – Лицо Торфинна все еще излучало радость. – Познакомься со своим королем!
Я на миг растерялся, но сумел подобрать верные слова:
– Каким именно?
– А он у тебя не один? – с любопытством спросил Торфинн.
– На мои земли претендуют Константин и Этельстан. – Я помедлил, потом посмотрел на молодого человека с белесыми глазами и понял, о ком вел речь Торфинн. Неужели это правда? Следующие мои слова были продиктованы внезапным порывом гнева. – Есть еще и какой-то нахальный юнец из Дифлина.
Улыбка сошла с лица Торфинна. В зале повисла тишина.
– Нахальный? – переспросил ярл с угрозой в голосе.
– Не наглость ли претендовать на трон, которого никогда не видел? Не говоря уж о попытке на него усесться? Если достаточно только заявить претензию на трон, то почему бы мне не потребовать себе трон Дифлина? Претендовать на престол легко, а вот занять его – трудно.
Парень воткнул нож в стол, и тот остался стоять, дрожа.
– Брать саксонскую землю просто, – заявил он. Голос у него был резкий, грубый. Он пристально смотрел на меня своими на удивление бледными глазами. Торфинн мог строить из себя наводящего ужас, этот тип действительно был таким.
– Я король Нортумбрии, – твердо провозгласил он. Собравшиеся в зале одобрительно зашумели.
– Гутрум пытался захватить саксонское королевство, – сказал я, перекрывая гомон. Выходит, это и есть Анлаф, король Дифлина, а значит, внук Гутрума. – И я был в армии, заставившей его обратиться в трусливое бегство и оставить залитый кровью северян склон холма.
– Ты не признаешь, что я король? – спросил Анлаф.
– Войско Константина стоит в Камбрии, а Этельстан занимает Йорвик, – напомнил я. – Где твои дружины? – Я помедлил, но он не проронил ни слова. – А вскоре, – продолжил я, – силы Этельстана займут и Камбрию.
Он в ответ хмыкнул:
– Этельстан – щенок. Он тявкает, как дворняга, но не осмелится воевать с Константином.
– Тогда тебе стоит знать, – сказал я, – что армия этого щенка уже севернее реки Фойрт, а его флот идет вдоль побережья.
Анлаф и Торфинн оба уставились на меня. Зал притих. Они ничего не знали. Да и откуда? Новости путешествуют не быстрее чем лошадь или корабль, везущие их, а мой корабль был первым, достигшим Оркнейяр с тех пор, как Этельстан вторгся в земли Константина.
– Он говорит правду, – сухо подтвердил Эгил.
– Это война? – Торфинн оправился первым.
– Король Этельстан устал от вероломства скоттов, – пояснил я. – Устал от того, что норманны норовят стать монархами в его стране. Так что да, это война.
Анлаф молчал. Его претензия на трон Нортумбрии основывалась на праве родства, но в осуществлении своего права он полагался на царящий на севере хаос. Мои новости означали, что армия Этельстана искоренит этот хаос. Так что если Анлаф хочет стать королем Нортумбрии, ему предстоит сразиться с Этельстаном. Парень это понимал. И его явно не устраивали открывающиеся перспективы.
Торфинн нахмурился:
– Ты говоришь, что флот щенка идет на север?
– Да. Мы оставили его в устье Фойрта.
– Но корабли Константина прошли на запад мимо этих островов три дня назад.
Это подтверждало мои догадки: Константин, не подозревая о планах Этельстана, отправил большую часть флота досаждать берегам Камбрии.
– До них не успели дойти вести, – предположил я.
– Скамью для моих гостей, – произнес Торфинн, потом сел, хлопнул по столешнице и указал на конец высокого стола.
Анлаф наблюдал, как нас усаживают и угощают элем.
– Ты убил Гутфрита? – спросил он вдруг.
– Да, – беззаботно ответил я.
– Он приходился мне двоюродным братом!
– И ты его не любил, – напомнил я. – К тому же теперь ты получил шанс взойти на трон. Тебе следует меня благодарить.
В зале раздались смешки, быстро стихшие под сердитым взглядом Торфинна. Анлаф выдернул нож из столешницы.
– Почему бы мне не убить тебя? – поинтересовался он.
– Потому что моя смерть ничего тебе не даст. Потому что я гость в доме Торфинна. И к тому же я тебе не враг.
– Неужели?
– Все, что меня заботит, государь, – я почтил его титулом, так как он был королем Дифлина, – это мой дом. Беббанбург. Весь остальной мир может погружаться в хаос, но свой дом я буду защищать. Мне без разницы, кто сидит на престоле Нортумбрии, до тех пор, пока меня не трогают. – Я отхлебнул эля, потом взял с блюда жареную гусиную ножку. – К тому же я стар! Скоро отправлюсь в Валгаллу и повидаюсь там еще с кучей твоих родичей, павших от моей руки. Неужели ты хочешь поторопить эту встречу?
Эта реплика вызвала оживление вокруг, но не у Анлафа. Тот, не обращая на меня внимания, перешептывался с Торфинном. Тем временем арфист играл, а служанки разносили еду и выпивку. Посланец, провожавший нас до дома, жаловался на недостаток эля, но на самом деле эль лился рекой, и оживление в зале усиливалось, пока Эгил не попросил арфу. Собравшиеся разразились радостными криками, но Эгил ударил по струнам, требуя тишины.
Он исполнил песню собственного сочинения. Песню, полную битв, пропитанной кровью земли и воронов, пирующих плотью врагов. Но нигде не было сказано, кто сражался, кто победил, кто проиграл. Я слышал ее раньше, Эгил называл ее «Песнь о побоище». «Она должна послужить предупреждением о нашей судьбе, – сказал он мне однажды. – И напомнить нам, что мы все глупцы. И разумеется, глупцы от нее в восторге».
Когда смолк последний аккорд, слушатели разразились криками. Потом снова пел арфист Торфинна, но часть пирующих уже уснула, а другие выходили, шатаясь, в северную ночь в поисках ночлега.
– Вернемся на корабль? – вполголоса спросил Эгил. – Мы узнали все, что хотели.
Выяснили мы то, что большая часть кораблей Константина ушла на запад, и это хорошая новость для Этельстана, и ее следует ему сообщить. Я вздохнул.
– Значит, отходим с утренним отливом?
– И будем надеяться, что ветер переменится, – проворчал Эгил. – Если он останется юго-западным, назад плестись нам придется долго и мучительно.
Эгил встал. Он собирался поблагодарить Торфинна за гостеприимство, но здоровяк уже уснул, повалившись на стол. Поэтому мы вдвоем спрыгнули с помоста и зашагали к двери.
– Ты встречался с Анлафом раньше? – спросил я, когда мы вышли на свежий ночной воздух.
– Никогда. Но наслышан о его репутации.
– Я тоже.
– Свирепый, умный и амбициозный.
– Ну, истинный норманн, значит.
Эгил рассмеялся:
– Единственное, чего хочу я, так это сочинить песню, которую будут петь до конца времен.
– Тогда тебе следует тратить меньше времени на женщин.
– Ха! Но песня ведь будет про женщин! О ком еще?
Мы покинули селение Торфинна, неспешно прошли мимо решеток, на которых коптилось тюленье мясо, потом через поля ячменя. Облака норовили закрыть луну. Где-то позади вскрикнула женщина, раздался мужской смех, завыла собака. Дул легкий ветерок. Когда за южным берегом открылось море, мы остановились и я посмотрел на «Сперхафок».
– Мне будет его не хватать, – признался я.
– Ты его продавать собрался? – удивился Эгил.
– Нигде не сказано, что в Валгалле есть корабли, – объяснил я.
– В Валгалле будут корабли, дружище! – воскликнул он. – А еще бескрайние моря, крепкий ветер и острова, населенные прекрасными женщинами.
Я невольно улыбнулся. Звук шагов за спиной заставил обернуться. Я непроизвольно положил ладонь на эфес Вздоха Змея. За нами шел Анлаф. Заметив мое движение, раскинул руки в стороны в знак мирных намерений. Он был один. Лунный свет, проглянувший между облаков, отразился от его бледных глаз, от золота на шее, от тусклого металла рукоятки меча. На этом мече не имелось никаких украшений. То был инструмент, и, если верить слухам, этот человек владел им в совершенстве.
– Тебе следует побывать в Дифлине, Эгил Скаллагримрсон, – сказал он.
– Почему, государь?
– Мы любим поэтов! Музыку! И тебе, лорд Утред, тоже стоит приехать.
– Я не поэт, да и пение мое тебе вряд ли придется по вкусу.
Его тонкие губы приподнялись в улыбке.
– Мне хотелось бы поговорить с тобой. – Он указал на валун рядом с дорогой. – Присядем?
Мы сели. С минуту Анлаф ничего не говорил, только смотрел на «Сперхафок».
– Твой корабль? – нарушил он молчание.
– Мой, государь.
– Выглядит удобным, – процедил он. – Фризской постройки?
– Фризской, – подтвердил я.
– Чем занимается Этельстан? – спросил Анлаф резко.
– Наказывает скоттов.
– За что?
– За то, что они скотты.
Он кивнул.
– Много у него воинов?
– Тысячи две самое малое.
– А сколько он может собрать?
Я пожал плечами, потому как на этот вопрос едва ли существовал ответ.
– Тысячи четыре? А то и больше, если поднимет фирд.
– Больше, – вмешался Эгил. – Он способен собрать пять тысяч воинов без фирда.
– Согласен, – сказал Анлаф. – Этельстан разместил тысячу человек в Сестере и Мамесестере. – Норманн старательно произносил непривычные названия. – А его флот стоит в Мэрсе. Вот почему, как я думаю, Константин переместил корабли. Он ожидал вторжения в Камбрию.
– А Этельстан вместо этого нанес удар с востока.
– Что будет дальше? – Взгляд бледных глаз впился в меня.
– Как знать, государь?
Он коротко кивнул:
– Допустим, Константин уцелеет. Что тогда?
– Скотты – народ гордый, – отозвался я. – И дикий. Они захотят отомстить.
– Этельстан желает править скоттами?
Я поразмыслил над этим, потом покачал головой:
– Ему нужна Нортумбрия, и только. И еще он хочет, чтобы шотландцы ушли из Камбрии.
Анлаф в задумчивости нахмурил лоб:
– Константин не примет сейчас боя. Если, конечно, Этельстан не совершит грубой ошибки. Шотландец уйдет в горы и смирится с потерями. Будут стычки, естественно, будут убитые, но Константин станет выжидать. Если Этельстан сунется за ним в горы, то окажется в бедной местности, где избыток врагов и недостаток провизии, и он вынужден будет отступить. Потом в один прекрасный день Константин поведет армию в земли Этельстана, и тогда-то… – тут он помедлил и посмотрел мне в глаза, – тогда и придет конец Инглаланду.
– Возможно, – с сомнением протянул я. – Но Этельстан всегда способен выставить больше воинов, чем Константин.
– Неужели? – Анлаф помолчал, но, не дождавшись от меня ответа, изобразил свою тонкогубую улыбку. – Скоттам нужно нечто большее, чем Камбрия, – вкрадчиво продолжил он. – Константин хочет сокрушить власть саксов, а для этого ему не помешают союзники.
– Норманны, – ровным голосом сказал я.
– Норманны, даны, язычники. Мы. Поразмысли над этим! Этельстан язычников ненавидит, мечтает их уничтожить и изгнать из своей страны. А вот Константин умнее. Он осознает нашу силу и нуждается в ней. Ему нужны щиты, мечи и копья, и он готов расплачиваться за них саксонской землей. Один король нас презирает, другой привечает. Так за кого мы, северяне, станем сражаться?
– За Константина, – невесело признал я. – Вот только продолжит ли он привечать вас после того, как одержит победу? Он тоже христианин.
Анлаф на мой вопрос не ответил.
– У Этельстана есть теперь единственный шанс, всего один – это перебить всех мужчин к северу от Кайр-Лигвалида, стереть скоттов с лица земли. Но он этого не сделает, так как не сможет. А если бы и смог, его сопливая религия учит, что это грех. Но он именно не сможет. Ему попросту не хватит людей. Этельстан говорит о наказании скоттов, но это будет не наказание, а просто уничтожение. Он сожжет несколько деревень, кого-то убьет, заявит о победе и уйдет. А затем север обрушится на него стаей голодных волков.
Мне вспомнились дракон и падающая звезда и мрачное пророчество отца Кутберта о зле, грядущем с севера.
– Значит, ты будешь сражаться на стороне Константина?
– Он знает, что я хочу получить Нортумбрию, и в конечном счете предложит ее мне.
– Зачем Константину языческий король-норманн на южной своей границе?
– Потому что такой король предпочтительнее саксонского, величающего себя правителем всей Британии. И потому что Константин признает законность моих прав на Нортумбрию. А права эти у меня есть. – Он с яростью посмотрел на меня. – И теперь, после гибели Гутфрита, они стали еще весомее.
– Мне это понимать как благодарность? – с иронией осведомился я.
– Как предупреждение, – холодно произнес Анлаф, поднявшись. – Лорд Утред, когда придут волки с севера, хорошенько подумай, выбирая сторону. – Он кивнул Эгилу. – И ты тоже, Эгил Скаллагримрсон.
Анлаф посмотрел на небо, оценивая ветер.
– Вы говорите, флот Этельстана идет на север?
– Да.
– Как далеко?
– Как повелит Этельстан.
– Тогда мне лучше отплыть поутру. Мы еще встретимся. – Ничего более к тому не добавив, он зашагал к усадьбе Торфинна.
Я глядел ему вслед. И вспоминал слова короля Хивела, которые только что эхом повторил Анлаф: про осмотрительность в выборе стороны.
– Зачем он приплыл сюда? – спросил я.
– Пополняет войско, – ответил Эгил. – Собирает армию севера и планирует предложить ее Константину.
– И хочет заполучить тебя.
– И тебя тоже, друг мой. Испытываешь соблазн?
Разумеется, я испытывал соблазн. Меня манила перспектива языческой Нортумбрии, страны, где любой может поклоняться своим богам, не опасаясь получить христианским мечом по шее. Но с севера и с юга языческую Нортумбрию будут подпирать христиане, и ни Константин, ни Этельстан не согласятся долго такое терпеть. Да и не доверял я Анлафу. Стоит ему увидеть Беббанбург, и он захочет заполучить его.
– Все, чего я хочу, – заявил я Эгилу, – это умереть в Беббанбурге.
Дед Анлафа Гутрум не смог одолеть Альфреда, и результатом поражения стало распространение власти западных саксов до такой степени, что мечта Альфреда о едином саксонском государстве, Инглаланде, почти воплотилась в реальность. Теперь внук Альфреда пытался довести ее до конца, а тем временем на севере внук Гутрума, обладатель ледяных глаз, вострит свой меч.
Беда грозила прийти с севера.

* * *

Хорошая погода держалась, вот только упорный ветер, более южный, чем западный, заставил нас зайти далеко в Северное море, прежде чем повернуть обратно к шотландскому побережью. Три дня ушли на поиски флота Этельстана, продвинувшегося дальше на север, чем я ожидал. Кёнвульф благополучно вывел почти все корабли из Фойрта, и теперь большинство из них покоились на длинной и широкой полосе песка, за которой я видел поднимающиеся в небо столбы дыма. Это было на западе, где войска Этельстана предавали огню поселения. Двенадцать военных кораблей Кёнвульфа патрулировали побережье, охраняя причаленные суда, и два метнулись к нам, но сбавили ход и отвернули, когда приблизились и рассмотрели волчью голову на моем парусе.
– Что мне делать? – окликнул меня Гербрухт с рулевой площадки.
Мы шли с юга, я стоял на носу, держась одной рукой за резное изображение ястреба, и разглядывал низкую полосу земли за длинным пляжем. В полях виднелись шатры и шалаши. Значит, вся армия или большая ее часть стоит лагерем здесь. Заметил я среди них и нарядный, ярко-красный с золотом, шатер, который прежде видел у беббанбургских Ворот Черепов.
– Что с уровнем воды? – крикнул я в ответ.
– Низкий! – прокричал мне Эгил. – Идет отлив!
– Тогда направляемся к берегу, только потихоньку. – Найдя глазами «Апостол», флагман Кёнвульфа, я указал на него. – Подойдите как можно ближе к «Апостолу».
Когда мы миновали полосу невысокого прибоя, стало видно людей, стаскивающих к извлеченным на сушу кораблям мешки. Это был ворованный урожай. Киль «Сперхафока» заскрежетал по гальке, корабль остановился, вздрогнув, парус спустили. Эгил пришел ко мне на нос:
– Сходим на берег?
– Мы с тобой. – Я указал на пестрый шатер. – Подозреваю, что Этельстан там.
За старшего на корабле я снова оставил Гербрухта.
– Можете сойти на берег, – разрешил я команде. – Только никаких драк!
В большинстве своем мои люди были скандинавами, у многих висели на шее молоты Тора, но за время плавания им редко доводилось ощущать землю под ногами, и они заслужили отдых.
– Без схваток! – еще раз предупредил я. – И к ночи чтобы были на борту.
– Они будут драться, – заметил Эгил, пока мы с ним шли по пляжу.
– Естественно, они же дураки.
Этельстана в лагере не оказалось. Он с четырьмя сотнями воинов отправился вглубь страны, и наверняка костры над холмами были его рук делом. Вход в его шатер охраняли двое стражников в доспехах. Я рыкнул на них, и они нехотя пропустили нас под пышный полог. Потом я снова рыкнул, потребовав от слуги принести эля. Мы стали ждать.
Этельстан вернулся к исходу дня. Он был в приподнятом настроении и вроде как обрадовался мне.
– Мы опустошили все! – похвалялся он, стягивая кольчугу. – Ну же, присаживайтесь. Это эль?
– Добрый эль.
– Мы разжились им в поселении на побережье. – Король сел и внимательно посмотрел на меня. – Кёнвульф доложил, что ты сбежал из строя флота.
– Государь, когда мы в последний раз видели этот флот, он лежал на подветренном берегу и отбивал наскоки шотландцев. Так что, предоставив Кёнвульфу выбираться из его затруднений, мы решили поискать корабли Константина.
Этельстан улыбнулся, угадав мою неприязнь к его флотоводцу.
– До нас дошли слухи, что корабли Константина ушли на север. Сбежали от нас. Их пятнадцать?
– Пятнадцать, это верно. Но они не сбежали, государь, а просто не знали о нашем здесь появлении.
– Теперь знают, – помрачнев сказал он. – И что они делают? Прячутся среди островов? Ждут подхода остальных кораблей, чтобы напасть на нас?
– Это то, чего боится Кёнвульф.
– То, что он предполагает.
– В таком случае он ошибается. Шотландцы ушли на запад.
– По всем признакам, к берегам Камбрии, – вставил Эгил. – Ты их теперь долго не увидишь.
В течение нескольких ударов сердца Этельстан смотрел на нас. Было ясно, что это для него новость.
– Вы уверены?
– Уверены, – ответил я. – Мы полагаем, что Константин оставил на этом побережье четыре корабля, и теперь, обнаружив твой флот, они, скорее всего, отстаиваются в гавани.
– В таком случае ты привез мне хорошие новости! – довольным тоном воскликнул Этельстан. – И сын твой принес пользу!
– У него есть потери? – спросил я.
– Ни единого человека! Скотты не принимают боя. – Король помедлил, потом, когда полог шатра распахнулся и вошел Ингильмундр, улыбнулся.
Заметив нас, рослый норманн остановился, затем выдавил улыбку и небрежно поклонился мне:
– Лорд Утред!
– Ярл Ингильмундр, – холодно отозвался я.
У меня он вызывал подозрения с момента нашего знакомства на берегу Мэрса. Молодой и поразительно красивый мужчина с прямым носом и длинными волосами, перехваченными кожаным ремешком в хвост, ниспадающий почти до пояса. Во время первой встречи на шее у него висел молот, теперь его место занял сверкающий крест на золотой цепи.
– Это ярл Эгил Скаллагримрсон.
– Наслышан о тебе, – сказал Ингильмундр.
– Иного я не ожидал! – благодушно ответил Эгил.
– Ингильмундр привел из Вирхелума две сотни воинов, – энергично вмешался Этельстан. – И отличных воинов к тому же!
– Это ведь норманны! – заметил Эгил лукаво.
– Они – пример, – возразил Этельстан.
– Пример чего? – спросил я.
– Того, что всем людям открыта дорога в Инглаланд, при условии что они христиане. – Этельстан похлопал по креслу рядом с собой, приглашая Ингильмундра сесть. Одновременно он с сожалением посмотрел на молот у меня на груди. – А лорд Утред принес нам добрые вести, – обратился король к Ингильмундру. – Шотландский флот ушел. Совсем. Отправился к западному побережью!
– Государь, они сбежали от тебя, – проговорил Ингильмундр, усаживаясь.
– Похоже, нет. Если лорд Утред прав, их флот даже не знал, что мы здесь! Но все остальные сбежали.
– Все остальные? – переспросил я.
– Ублюдки не желают драться! О да, они досаждают нам. Мы не отваживаемся высылать малочисленные фуражирские отряды, а вот нашему войску шотландцы противостоять не хотят. Нам известно, что у Константина есть воины, по меньшей мере полторы тысячи, и это без учета союзников из Страт-Клоты, но вызова он не принимает! Скотты прячутся в горах.
– Государь, они боятся тебя, – заявил Ингильмундр.
Этельстан поблагодарил его теплой улыбкой. Ему по вкусу была лесть, а Ингильмундр искусно готовил это блюдо. Ярл казался мне скользким, каким бывает сырое тюленье мясо на ощупь.
– Константину стоит меня бояться, – подтвердил Этельстан. – И надеюсь, после этого похода он испугается еще сильнее!
– Или разозлится, – вставил я.
– Разумеется! – слегка раздраженно отозвался Этельстан. – Он будет злой, испуганный и присмиревший.
– И жаждущий мести, – не унимался я.
Этельстан смотрел на меня несколько ударов сердца, потом вздохнул:
– Что он может? Я глубоко вторгся в его страну, а он отказывается сражаться. Думаешь, на моей земле он добьется большего? Стоит ему хоть на шаг переступить границу, я его уничтожу, и Константин это понимает. У меня больше копий, больше мечей, больше серебра. Он может жаждать мести, вот только средств утолить эту жажду у него нет. Я добьюсь мира в Британии. Константин узнает, какую цену ему придется платить за нарушение этого мира.
– У тебя больше воинов, государь? – спросил Эгил вкрадчиво.
– Больше, – отрезал Этельстан.
– А если Константин объединит твоих врагов? Норманны с островов, датские поселенцы, народ из Страт-Клоты и ирландских королевств? Тогда у тебя все равно будет больше воинов?
– Ничего подобного не произойдет, – ответил за короля Ингильмундр.
– Почему? – исключительно вежливо осведомился Эгил.
– А почему мы, норманны, никогда не можем объединиться?
Вопрос хороший, и Эгил признал это, слегка кивнув головой. Северяне, что даны, что норманны, были могучими воинами, но имели славу людей крайне неуживчивых.
– К тому же Константин принадлежит к христианской вере, – напомнил Этельстан. – Он мне признался однажды, что мечтает найти приют в монастыре! Нет, лорд, такой не станет полагаться на языческие клинки. Все, чего он достигнет, призвав на помощь норманнов, – это наводнит свою страну еще большим числом язычников, а Константин хоть и вероломен, но не глуп. – Король нахмурился на миг. – Да и что он выиграет, объединившись с норманнами? Они потребуют награды! Что отдаст им Константин в уплату? Земли?
– Нортумбрию, – спокойно произнес я.
– Вздор, – решительно заявил Этельстан. – Нортумбрия нужна самому Константину! С какой стати, скажите ради бога, ему сажать на престол в Эофервике норманнского короля?
– Потому что он хочет чего-то большего, чем Нортумбрия, – сказал я.
– Чего?
– Ему нужно уничтожить саксонскую власть, государь. Твою власть.
Думаю, он сознавал, что я говорю правду, но легкомысленно отмахнулся.
– Тогда ему просто следует усвоить урок, что власть саксов подорвать невозможно, – заявил Этельстан беспечно. – Потому что я развею эти его бредовые мечтания и установлю свой мир.
– А у меня останется Беббанбург, – сказал я.
Король пропустил эти слова мимо ушей, но Ингильмундр бросил на меня полный яда взгляд.
– Выступаем завтра, – объявил Этельстан. – Так что сегодня ночью следует хорошо отдохнуть.
Он встал, побуждая нас последовать его примеру. Это означало, что нам пора уходить. Я поклонился, но у Эгила нашелся еще один вопрос:
– Выступаем куда, государь?
– Как куда? Дальше на север! – Настроение Этельстана снова улучшилось. – Я покажу Константину, что нет области в его стране, до которой я не мог бы добраться. Завтра мы выступаем в путь к пределам его королевства, к северной оконечности Британии!
Итак, он решил воплотить свой титул в реальность. Острия его копий будут блестеть от берегов Уэссекса до утесов холодного севера, и Этельстан верил, что тем самым утвердит свою власть в этой угрюмой, непокорной стране. Но скотты не примут боя, не в этот раз. Они просто отступят в горы и станут наблюдать, выжидать и мечтать о мести.
А мне вспомнились холодные бледные глаза Анлафа.
Хорошенько подумай, прежде чем выбрать сторону.

Часть третья
Побоище

Глава 11

Войско Этельстана вышло на северное побережье Шотландии, где могучие волны разбиваются об уходящие ввысь утесы, где слышатся крики морских птиц и летают орлы, где дует холодный и яростный ветер. Битвы не произошло. Разведчики скоттов наблюдали за армией саксов, но Константин увел свои силы далеко на запад. Земля была унылой и негостеприимной, а беспрестанный ветер нес первый намек на зимнюю стужу. Мы оставались с флотом, хотя чего ради, сказать не могу, потому что корабли противника нас не атаковали. Армия Этельстана и флот вместе с ней дошли до северного края владений Константина. Воины забивали скот, жгли рыбачьи шаланды, обчищали житницы и разрушали крытые дерном нищенские лачуги. Там, где земля заканчивалась стеной зазубренных утесов, Этельстан заявил о своей победе. Я сошел на берег, и Этельстан пригласил меня на так называемый пир, хотя на самом деле два десятка мужчин сидели в продуваемом ветром шатре, ели жесткую говядину и пили кислый эль. Среди гостей был мой сын.
– Жалкая страна, – сказал он мне. – Холодная, сырая и бедная.
– Шотландцы с тобой не сражались?
– Стычки, – ответил Утред презрительно. – И ничего более.
Этельстан услышал наш разговор.
– Я предлагал им бой, – бросил он через стол. – Втыкал ореховые жерди.
– Государь, мне казалось, так делают только северяне.
– Разведчики Константина все видели. Им известно, что это означает! Но Константин не осмелился высунуть нос.
То был древний обычай, занесенный в Британию людьми на драккарах. Воткнуть в землю прут орешника означало выбрать место для битвы и пригласить противника прийти и сразиться. Но Константину, как я понял, хватило ума не принять предложения. Он знал, что войско Этельстана превосходит его числом, поэтому дал саксам наслаждаться легкой победой и берег силы до поры. По этой же причине поле между ореховыми жердями осталось пустым.
А мы двинулись на юг.
Я повел «Сперхафок» быстро, предоставив этельстанову флоту плестись позади. В один холодный осенний день настал благословенный момент, когда мы обогнули отмели Линдисфарены и проскользнули в гавань Беббанбурга. Бенедетта ждала меня, в большом зале было тепло от горевшего в громадном очаге плавника. Я вернулся домой.
Три недели спустя мимо крепости прошла армия Этельстана. Битвы так и не произошло, но во время нашей встречи у Ворот Черепов король по-прежнему кипел от возбуждения. По его словам, скотты претерпели унижение.
– Им пришлось оттянуть свои силы из Камбрии! Этот подлец Эохайд ушел, и олдермен Альфгар вернулся в Кайр-Лигвалид.
Альфгар был одним из двух олдерменов, которым Этельстан поручил замирить Камбрию.
– Хорошо, государь, – сказал я, потому как выразиться иначе означало попросту разозлить его. Эохайд мог вернуться в Шотландию, но у меня не было сомнений, что норманнские поселенцы в Камбрии продолжают поглядывать на север в поисках поддержки, и пусть Альфгар стоит в Кайр-Лигвалиде со своим гарнизоном, его по-прежнему окружает недовольное и враждебное население.
– Государь, поужинаешь у нас сегодня?
– С удовольствием!
Он привел с собой в крепость два десятка людей. Одним из них был Ингильмундр, рыскавший по укреплениям, желая понять, как можно к ним подступиться. Другим был епископ Ода – и ему здесь были рады. Я улучил момент перемолвиться с ним с глазу на глаз. Мы уселись под холодным светом луны и наблюдали за небольшими волнами.
– Я встречался с Анлафом, – выложил я.
– Король знает?
– Я ему не говорил. У него и без этого хватает подозрений насчет меня.
– Он должен узнать!
– От тебя?
– Нет, лорд.
– Слухи до него наверняка дойдут, – согласился я. – Я буду их отрицать.
– Как отрицал убийство Гутфрита?
– Без Гутфрита мир стал лучше, – огрызнулся я.
– Я приметил свежий череп на воротах, – лукаво проговорил Ода и, не дождавшись от меня ответа, хмыкнул. – Ну расскажи, чего хочет Анлаф?
– Нортумбрию.
– Тут ничего нового.
– И он думает, что Константин отдаст ее ему.
Ода коснулся пальцем креста на груди:
– С какой стати Константину нужен языческий король-норманн на своей южной границе?
– Чтобы досадить Этельстану, конечно. А еще он понимает, что Этельстан никогда не смирится с властью скоттов в Эофервике.
– А с властью Анлафа он разве смирится?
– Нет, – согласился я. – Но что, если союзниками Анлафа будут скотты? Страт-Клота? Обитатели островов Судрейяр? Все язычники севера?
– Все язычники севера? – многозначительно спросил Ода, глянув на мой молот.
Я невесело рассмеялся:
– Только не я. Я останусь здесь и буду наращивать стены.
Ода улыбнулся:
– Потому что ты стар? Лорд, я вроде как припоминаю, что Беовульф был примерно твоих лет, когда сразился с драконом и убил зверюгу.
Я сидел на том самом месте, у наружной стены господского дома, когда впервые услышал про огромного летящего на юг дракона, серебряные крылья которого взбаламутили море.
– Беовульф был героем, – возразил я. – Да, дракона-то он убил, но и сам погиб при этом.
– Друг мой, он исполнял свой долг. – Ода помолчал, прислушался к пению, донесшемуся из зала. Этельстан привел своего арфиста, который наигрывал знаменитую песнь об Этандуне, где говорилось о разгроме Альфредом Гутрума и его великой армии. Собравшиеся стучали кулаками по столам и во весь голос подхватывали слова, особенно там, где говорилось, как Утред Северянин разил врагов.
«Метко разил он мечом, – ревели они, – вволю крови испившим.
Воинов датских немало в бою полегло».
Неужели я последний очевидец битвы на холме Этандун?
– Стеапа еще жив? – спросил я у Оды.
– Жив! Такой же старый, как ты, но еще крепок. Хотел пойти с нами на Шотландию, да король велел ему оставаться дома.
– Потому что он стар?
– Совсем наоборот! Ему нужны сильные воины, чтобы охранять побережье, если причалят корабли северян.
Стеапа сражался при Этандуне, и мы с ним оказались в числе немногих выживших в той великой битве. То был настоящий гигант, свирепый воин. Встретились мы как враги, но потом стали близкими друзьями. Он начал жизнь рабом, но дорос до командира ближней дружины Альфреда. Когда-то ему дали издевательское прозвище Стеапа Снотор, Стеапа Умный, потому как его считали недалеким, но зато он выказал себя ловким и яростным бойцом.
– Я бы хотел снова повидаться с ним, – с тоской проговорил я.
– Ну так поехали с нами!
Я покачал головой:
– Я опасаюсь бед с севера. И предпочту остаться здесь.
Ода с улыбкой коснулся моей руки:
– Ты чересчур тревожишься, друг мой.
– Неужели?
– Большой войны не будет. Анлафа связывают соперники-норманны в Ирландии. Стоит ему отправиться с войском за море, как они захватят его землю. А если он поведет всего половину армии, ему не достанет сил завоевать Нортумбрию даже при помощи Константина. Страт-Клота говорит о мире с Шотландией, но теперь, убедившись в слабости Константина, разве не может Овейн нанести удар снова? И неужели ты веришь в способность норманнов надолго объединиться под властью одного вождя? Такого испокон века не случалось, вот и сейчас не произойдет. Нет, друг мой. На севере много шума, потому что тут живет шумный народ, но скотты получили жестокий урок, норманны предпочитают драться друг с другом, а не с нами, и я уверяю тебя, что тут будет царить мир. Этельстан коронуется в Эофервике, и, хвала Господу, наконец-то родится Инглаланд.
– Хвала Господу? – проворчал я.
– Одна страна, один народ, один Бог.
Отчего-то при этих словах у меня екнуло сердце. Не потому ли, что они звучали приговором Нортумбрии? Я коснулся рукояти ножа на поясе. С учетом присутствия Этельстана входить с мечом не допускалось, но ножа достаточно, чтобы обеспечить переход в Валгаллу. Мне доводилось видеть, как люди внезапно умирают в залах: падают со скамьи, схватившись за грудь. А я, хоть и чувствовал себя хорошо, понимал, что смерть где-то неподалеку. Скоро она придет. Печальная мысль промелькнула подобно тени облака, пробежавшей по воде. Я могу даже не узнать, чем все закончится: захочет ли Константин свершить месть, отправится ли Анлаф с флотом через море и удержит ли мой сын Беббанбург против ополчившегося на него всего мира.
– Пойдем в дом. – Ода встал. – Холодает.
– Этельстан все еще хочет получить Беббанбург? – спросил я у него внезапно.
– Думаю, нет. То стремление умерло вместе с Элдредом.
– Тогда, видимо, мне следует быть благодарным тому, кто его убил.
– Многие из нас согласны с этим, – спокойно признался епископ. – Потому что Элдред давал королю плохие советы.
На миг мне показалось, что у него в мыслях было сказать мне спасибо, но он только улыбнулся и ушел.
Он вернулся в зал, а я остался снаружи. Сидел и смотрел на море и на посеребренные луной облака. Мне хотелось увидеть дракона. Но он не появился.

* * *

Дракон проснулся в моих снах.
Я почти позабыл сагу про Беовульфа, пока Ода не напомнил мне эту древнюю историю. Беовульф происходил из гетов, одного из норманнских племен. Он отправился в земли данов, чтобы истреблять чудовищ. Убил Гренделя, потом его мать, а пятьдесят зим спустя одолел дракона. Песнь о Беовульфе исполняли иногда на пирах, где за столами в больших дымных залах собирались воины.
И дракон севера стал приходить ко мне во снах. Ночь за ночью я просыпался весь в поту. Бенедетта говорила, что я кричал от страха. Она баюкала меня, утешала, успокаивала. А потом дракон являлся вновь. Он не летел на громадных крыльях, от которых пенилось море, но выползал как змей из подземного мира, через коридор с колоннадой и резными каменными, арками, освещенными пламенем его ноздрей, глубоких, как пещеры. Ему полагалось спать-почивать на груде золота, на сваленных в кучу шлемах, кубках и блюдах, витых браслетах и драгоценных камнях. Но в каждом сне дракон подбирался ко мне.
Мне снилось, что я нахожусь в кургане. Я это сознаю, хотя сам не понимаю, как мог об этом догадаться. Мне также известно, что дракон палит усадьбы, поливает пламенем дома моих людей и что его следует убить. Я владетель Беббанбурга, защитник своего народа, поэтому мой долг войти в логово и сразить зверя. Я вооружаюсь большим железным щитом, выкованным Деоголом, беббанбургским кузнецом. Он тяжелый, но щит из ивовых досок загорится при первом же дыхании дракона, поэтому навстречу подползающему гаду я выставляю железный щит. Зверь кричит, но не от страха, а от ярости, громадная его голова отклоняется, я приседаю, и на меня с ревом тысячи ураганов обрушивается волна пламени. Она окутывает меня, раня и обжигая, щит раскаляется докрасна, сама земля дрожит под ногами, когда я с трудом иду вперед и поднимаю меч.
Это никогда не бывает Вздох Змея. Это очень древний меч, зазубренный и выщербленный, клинок, видевший много битв. Его имя Нэглинг, то есть Коготь. Коготь против дракона. Когда гадина снова отводит башку, я пускаю в ход Нэглинг. Сильный удар! Я целюсь дракону в голову, между глаз, в уязвимое место. И тут Нэглинг ломается на куски. В этот момент я просыпаюсь, ночь за ночью, в поту и в страхе, чувствую, как пламя обволакивает меня снова, и я шатаюсь, сгорая заживо, сжимая обломок меча.
Я стал бояться спать, потому что уснуть означало увидеть сон, а в нем – собственную гибель. Редко выдавалась ночь, когда дракон не выползал из своего набитого золотом логова, а я не просыпался ужасе. С приходом длинных зимних ночей сон стал более явственным и изменился. Дракон второй раз изрыгает пламя, и я опускаю раскаленный докрасна щит, отбрасываю бесполезный эфес Нэглинга и выхватываю сакс. Справа от меня в бой вступает мой спутник. Это не Финан, а Сигтригр, мой одноглазый зять. Его деревянный щит горит. Правой рукой он орудует длинным мечом, стараясь проткнуть дракону голову, я тоже наношу удар Пронзающим. Пронзающим? Мой сакс ведь носит имя Осиное Жало, а не Пронзающий! Как бы то ни было, Пронзающий оказывается клинком более надежным, чем Нэглинг: его блестящее лезвие вспарывает драконью глотку, и изливающееся пламя обжигает мне руку. Слышатся два крика боли: мой и дракона. Исполинская тварь валится, огонь умирает, Сигтригр опускается рядом со мной на колени. Я понимаю, что время мое сочтено. Тут я просыпаюсь. Так было и этой ночью.
– Опять тот же сон? – спросила Бенедетта.
– Мы убили дракона, но я погиб.
– Ты не погиб, – строго сказала она. – Ты здесь.
– Сигтригр помогал мне.
– Сигтригр?! Он ведь родич Анлафа, так?
– И Гутфрита.
Я скинул с себя шкуры. Стояла холодная зимняя ночь, но мне было жарко.
– Сон – это знамение, – сказал я, как говорил сотню раз до этого. Вот только в чем его смысл? Дракон может означать Константина и его союзников, и в битве с ними меня ждет гибель. Но моим соратником был норманн Сигтригр, двоюродный брат Анлафа. Выходит, мне предстоит сражаться вместе с Анлафом? Не сломался ли Нэглинг по той причине, что я выбрал не ту сторону? Я положил руку на эфес Вздоха Змея. Меч всегда находился рядом: если смерть придет в темноте, у меня есть шанс схватить оружие.
– Ничего этот сон не значит, – заявила Бенедетта. – Это всего лишь древняя легенда!
– Все сны имеют смысл. Это послания.
– Тогда найди какую-нибудь старуху, способную растолковать его тебе! Потом отыщи другую, и она скажет тебе ровно противоположное. Сон – это только сон.
Бенедетта пыталась меня успокоить. Я знал, что она верит в сны как в послания, но не желает признавать истинность сна, в котором дракон выползает из логова, чтобы изрыгать испепеляющее пламя. Днем сон померк. В самом ли деле дракон – это Шотландия? Похоже, Этельстан был прав и скотты присмирели. Набегов за скотом было мало, Эохайд держался вдали от Камбрии, где норманны, пусть и скрипя зубами, платили подати Годрику и Альфгару. Через два года после похода Этельстана шотландцы даже направили в Эофервик, где находился двор, послов с дарами: украшенной драгоценностями Библией и шестью кривыми моржовыми клыками.
– Наш король, – заявил епископ возглавивший посольство, – пришлет также полагающуюся тебе дань.
Слова давались ему будто через силу.
– Дань запоздала, – строго произнес Этельстан. Его длинные волосы снова были заплетены в перехваченные тесьмой косицы, а сам он восседал на троне, принадлежавшем некогда Сигтригру.
– Она поступит, государь, – сказал епископ.
– Скоро.
– Скоро, – эхом повторил прелат.
До меня дошел слух, что дань доставили в Кайр-Лигвалид, но полной она была или не полной, не сообщалось. Я посетил Этельстана в Эофервике, и ему, похоже, встреча со мной доставила радость. Он подшучивал над моей седой бородой, любезно держался с Бенедеттой, но в остальном почти не замечал нас. Я уехал, как только смог. Вернулся в убежище Беббанбурга, где сон продолжал беспокоить меня, хотя и не так часто. Я поведал про него Финану, а тот лишь рассмеялся:
– Если тебе придется драться с драконом, то обещаю, я буду рядом. И тогда останется только пожалеть несчастное животное. Мы добавим его череп к прочим на воротах. Это будет настоящая диковина, нечего и говорить.
В следующие двенадцать месяцев сон все еще приходил, но редко. Как-то во время сбора урожая Эгил приехал в Беббанбург. Мои воины стучали по столам, требуя песню, и он исполнил им про Беовульфа. Но даже это не освежило сон. Я от начала до конца прослушал, как король гетов Беовульф, старый и седой, отправился в глубокий курган с железным щитом, и как он выхватил Нэглинг, свой боевой меч, и как меч сломался, а потом Беовульф вместе с одним соратником прикончил зверя саксом по имени Пронзительный, и как погиб сам.
Воины – народ чувствительный. Мои люди знали эту историю, но все равно сидели как завороженные все это долгое время, и в конце у иных даже слезы потекли. Эгил с силой ударил по струнам арфы, голос его окреп: «Swa begnornodon Geata leode, hlafordes hryre» . Клянусь, слушатели рыдали, пока Эгил исполнял траурные строфы, описывающие горе дружинников Беовульфа, оплакивающих своего вождя. Они говорили, что он был лучшим из всех королей, самым щедрым, самым добрым и самым доблестным. Когда замер последний аккорд, Эгил подмигнул мне, а люди в зале закричали и застучали по столам. Я полагал, что сон вернется той ночью, но он не пришел, и поутру я нащупал рукоять Вздоха Змея и возрадовался, что жив.
То было утро Шумного дня – события, которому мои люди всегда радовались. Я купил в Эофервике тридцать пять отличных молодых жеребцов. Мы вывели их на полосу песка сразу за Воротами Черепов и обступили. Пришли и многие из деревенских. Женщины тащили горшки и котлы, дети возбужденно мельтешили. Потом я дал команду, и все мы принялись творить шум. И какой шум! Мужчины звенели клинком о клинок, били древками копий о щиты, дети визжали, женщины гремели котлами. Грохот стоял такой, что мог разбудить покойников на беббанбургском кладбище, лежащем всего в пятидесяти шагах в стороне. Эгил тоже был с нами.
– Ты бы спел! – обратился я к нему, для чего мне потребовалось приложить ладони ко рту и крикнуть норманну прямо в ухо.
– Спел? Я? Зачем?!
– Задача в том, чтобы напугать коней!
Он расхохотался, и вместо песни смачно выругался. Мы следили за животными. На конях мы идем в бой. В большинстве случаев, разумеется, строим «стену щитов», а лошадей отводим далеко назад, но иногда нам приходится вести их в рубку, а испуганная лошадь – бесполезная лошадь. Кони не должны бояться шума, криков, звона клинков, пронзительных стонов. Этим мы и занимались – старались приучить их к хаосу, чтобы они не испугались ужасных звуков битвы.
Мы орали и шумели, когда Финан заметил на западе всадника и тронул меня за локоть. Я повернулся и увидел замученную лошадь, покрытую пеной, и парня с широко раскрытыми глазами, почти валящегося из седла от усталости. Спешиваясь, он едва не упал, и только рука Финана помогла ему удержаться на ногах.
– Лорд, – пробормотал он. – Лорд!
Отдышавшись, он передал послание.
Дракон направлялся на юг.

* * *

– Скотты, лорд, – выдавил он, настолько усталый, что едва ворочал языком. Я вскинул руку, веля ему замолчать, и приказал принести флягу с элем.
– Выпей, – велел я гонцу. – Потом говори.
– Скотты, лорд, – доложил он, осушив флягу. – Они вторглись.
– В Камбрию?
– Лорд, меня прислал олдермен Альфгар. Он идет на юг.
– Альфгар?
– Идет на соединение с Годриком.
Люди столпились вокруг нас, чтобы услышать новости. Я велел им отойти и приказал Алдвину отвести лошадь посланца в крепость.
– Напои коня, – разъяснил я мальцу. – Потом дай ему пройтись, прежде чем поставить в стойло.
Гонца я усадил на здоровенное белесое бревно, выброшенное морем на берег, и велел рассказать все по порядку.
Шотландцы, по его словам, переправились через реку Геден выше Кайн-Лигвалида.
– Их сотни! Тысячи! Нам повезло.
– Повезло?
– Нас предупредили. Несколько человек охотились тем утром на реке с соколами. Они прискакали и сообщили нам.
– Ты их видел?
– Скоттов, лорд? Да. И чернощитников. Олдермен решил известить тебя.
– Когда это произошло?
– С неделю назад. Я скакал быстро. Но мне пришлось прятаться от скоттов!
Я не стал спрашивать, послал ли Альфгар гонца к Этельстану, потому что тот наверняка сделал это прежде, чем отправлять весть мне. Но у меня не было и полного доверия к гонцу. Звали его Сенвал, и, судя по говору, он был западным саксом, однако вполне мог состоять на службе у Константина. Саксов в Шотландии жило множество. Некоторые были преступниками, искавшими приюта, другие оскорбили какого-нибудь большого лорда и бежали на север, спасаясь от наказания. С хитрых скоттов вполне сталось бы подослать такого человека с целью выманить меня из Беббанбурга. Как только я уведу из крепости большую часть воинов и отправлюсь на другой конец Британии, чтобы сразиться с несуществующим врагом, Константину не составит труда напасть на мою твердыню.
– Ты видел норманнских воинов? – спросил я у Сенвала.
– Нет, лорд. Но камбрийские норманны будут сражаться за Константина.
– Ты так думаешь?
– Они ненавидят нас. Ненавидят хрис… – Он запнулся, заметив мой молот.
– Возвращаемся в крепость, – скомандовал я своим людям.
Мне хорошо запомнился тот день – осенний день, с солнцем и легким ветром, небольшим волнением на море и умеренно теплый. Сбор урожая почти закончился, и я собирался устроить праздник для селян, но теперь мне приходилось учитывать, что рассказ Сенвала может быть правдив. Я попросил Эгила срочно вернуться домой и отправить разведчиков к северу от Туэда, чтобы поискать признаки сбора шотландской армии. Потом разослал гонцов ко всем воинам, что держали земли в моих владениях, и приказал стягиваться вместе с дружинами в Беббанбург. А еще отрядил человека в Дунхолм, сообщить Ситрику, что мне может понадобиться его войско.
И стал ждать. Я не сидел без дела. Мы острили копья, чинили кольчуги и оковывали щиты из ивовых досок железным ободом.
– Так ты все-таки идешь? – спросила Бенедетта.
– Я дал клятву защищать Этельстана.
– И ему нужен для защиты старик?
– Ему нужны воины этого старика, – терпеливо пояснил я.
– Но он был твоим врагом!
– Моим врагом был Элдред. Он сбил Этельстана с толку.
– Уфф! – воскликнула она.
Меня подмывало улыбнуться, но я благоразумно сохранил серьезное выражение лица.
– У Этельстана есть армия, чтобы его защищать! – продолжила женщина. – В его распоряжении Уэссекс, Восточная Англия, Мерсия? Он что, без тебя не обойдется?
– Если он меня позовет, я пойду, – был мой ответ.
– Может, не позовет?
Возможно. Как возможно и то, что Альфгар поддался панике. Не исключено, что Константин просто совершает набег на Северную Камбрию и, захватив урожай и угнав достаточно скота, вернется в Шотландию. А вдруг история Сенвала – ложь? Этого я не знал, но чутье подсказывало, что дракон и падающая звезда наконец пришли. Это война.
– Если ты поедешь, – заявила Бенедетта, – я тоже поеду.
– Нет, – отрезал я.
– Я не твоя рабыня! И вообще не рабыня больше! И не жена тебе. Я свободная женщина, ты сам это сказал! Еду куда хочу!
Это было все равно что возражать буре, поэтому я умолк. И ждал.
Новости приходили, но были ненадежными, всего лишь слухи. Скотты находятся южнее Риббеля и продолжают продвигаться. Они возвращаются на север. Они идут на восток, на Эофервик. К ним присоединилась армия норманнов. При Мамесестере состоялась битва, шотландцы взяли верх, но на следующий день победу праздновали саксы. Альфгар убит. Альфгар гонит разгромленную армию скоттов на север. Никакой определенности. Однако эти вести, доставляемые по большей части купцами, побудили меня отправить военные отряды на запад в стремлении раздобыть хоть сколько-нибудь достоверные сведения. Я приказал разведчикам не соваться в Камбрию, а искать беглецов. И один из таких отрядов, под началом моего сына, доставил тревожную весть.
– Олаф Эйнерсон повел шестнадцать человек на запад, – доложил сын. – С оружием, щитами и в кольчугах.
Олаф Эйнерсон – один из моих недовольных держателей. Он унаследовал надел от своего отца и всегда неохотно платил мне подать.
– Я говорил с его женой, – продолжил Утред. – Она сказала, что муж решил присоединиться к шотландцам.
До нас доходили другие донесения о данах и норманнах, уходящих на запад через горы вместе со своими людьми. Берг, возглавлявший отряд разведчиков из тридцати человек, вернулся и сообщил, что, по слухам, шотландские воины объезжают поселения данов и норманнов, суля серебро и земельные наделы. Единственный достоверный факт заключался в том, что непосредственная опасность Беббанбургу пока не грозит. Эгил водил своих людей далеко на север, почти до Фойрта, но ничего не обнаружил. Он принес эту весть в Беббанбург, и с ним прибыли его брат Торольф и семьдесят шесть всадников.
– Мы выступим вместе, – радостно заявил он.
– Я не знаю пока, стоит ли выступать, – возразил я.
Эгил обвел взглядом крепостной двор, набитый собранными со всех концов моих владений воинами.
– Ну конечно знаешь, – заявил он.
– И если я выступлю, то на стороне Этельстана, – предупредил я. – Не норманнов.
– Ну конечно.
– И норманны объединятся с Константином, – продолжил я. Потом, помедлив немного, добавил: – Только не говори «ну конечно».
– Ну конечно! – Он усмехнулся. – И я буду сражаться на твоей стороне. Ты спас жизнь моему брату, ты дал мне землю, ты стал мне другом. За кого еще мне сражаться?
– Против норманнов?
– Против любого врага. – Он помолчал немного. – Когда выступаем?
Я понимал, что затягиваю с решением, убеждая себя, будто жду подтверждения от гонца, которому доверяю. Было ли это нежелание? Я надеялся никогда больше не становиться в «стену щитов», убеждал себя, что Этельстан не нуждается в моих людях, прислушивался к мольбам Бенедетты и вспоминал про дракона, выползающего из логова с огнем в ноздрях. Разумеется, это было нежелание. Только юнцы и дураки с охотой идут на войну. Но воевать я приготовился. Собрал воинов и наточил копья.
– Скотты исстари были нашими врагами, – спокойно продолжил Эгил. Я молчал. – И если ты не выступишь, недоверие к тебе Этельстана усилится, как никогда прежде.
– Он меня не звал.
Эгил посмотрел на Финана, присоединившегося к нам на стене, выходящей на море. Порыв ветра взметнул длинные седые волосы друга, напомнив мне, что мы уже старики, а битвы – забава молодых.
– Мы тут ждем приглашения от Этельстана, – поприветствовал Эгил ирландца.
– Кто знает, способен ли посланец пробраться в наши дни через Нортумбрию, – заметил Финан.
– Мои держатели пойдут со мной, – упрямо заявил я.
– По большей части да, – согласился Финан. Но сомнение в его голосе подсказало, что не все мои арендаторы поддерживают саксов. Олаф Эйнерсон уже перешел к захватчикам, найдутся и другие, так что любому гонцу с юга следует объезжать стороной поселения северян.
– Как думаешь, что происходит? – спросил у меня Эгил.
Я помедлил. Меня подмывало сказать, что не знаю и жду достоверных вестей, но эти двое были самыми близкими моими друзьями, боевыми соратниками, и я выдал им правду:
– Думаю, скотты пришли мстить.
– Тогда чего тебе не хватает? – очень тихо спросил Эгил.
Я тоже ответил так же тихо:
– Храбрости.
Никто не сказал ни слова. Я смотрел на покрытое белыми барашками море у островов Фарнеа. Это мой дом, любимое мною место, и мне не хотелось пересекать всю Британию, чтобы стоять в очередной «стене щитов».
– Выступаем завтра, – выдавил я через силу. – На рассвете.
Потому что дракон летел на юг.

* * *

Я ехал скрепя сердце. У меня не было ощущения, что это моя битва. На юге сидел Этельстан – король, который, в ослеплении собственными мечтами о славе, обратился против меня. На севере был Константин, всегда зарившийся на мои земли. Ни к кому я не питал ненависти, никому не доверял и не желал участвовать в их войне. Вот только это была и моя война. Ее исход определит судьбу Нортумбрии, а я нортумбриец. Моя страна – это суровые горы, обрамленное прибоем побережье и неприхотливый народ, добывающий свое пропитание на скудной почве и в холодном море. Беовульф поскакал на битву с драконом, потому то был защитником своего народа, а мои люди не желали, чтобы ими правили исконные враги, скотты. Южане-саксы их тоже не очень-то прельщали. Они видели в них избалованных неженок, но, едва дело доходило до остриев копий, их выбор был в пользу саксов. Нортумбрийские норманны и даны могли встать за Константина лишь потому, что желали без помех поклоняться истинным богам. Мне бы тоже этого хотелось, но история, она как судьба – от нее не уйти. Нортумбрия не могла выжить сама по себе и должна была выбрать, какому королю покориться. Я же, как крупнейший из лордов Нортумбрии, выбора был лишен, ибо кое-кому дал клятву оберегать его. Мы ехали к Этельстану.
Путь наш лежал по знакомой дороге в Эофервик. Оттуда предстояло ехать по римскому тракту через Скиптон, затем через горы и далее в Мамесестер. Я уповал на то, что армия Константина не зашла так глубоко, потому как, стоило ей прорваться через линию оберегающих северную границу Мерсии бургов, никто не помешает скоттам опустошать и грабить богатые мерсийские пажити. Я вел три с лишним сотни воинов, включая тридцать три из Дунхолма и свирепых норманнов Эгила. Мы все шли верхом, с обозом из более чем полусотни слуг с вьючными лошадьми. Для обороны Беббанбурга я оставил всего сорок воинов под началом Редбада, надежного фриза. Ему помогали поселенцы Эгила, которых я уговорил перебраться под защиту укреплений. Никаких признаков вторжения шотландцев на восточное побережье пока не наблюдалось, но парни Эгила будут спать спокойнее, зная, что их жены и дети укрыты за могучими стенами Беббанбурга.
– Если скотты объявятся, выставь женщин в шлемах на парапет, – бодро посоветовал Эгил Редбаду. – На вид сойдут за воинов. Хватит, чтобы отпугнуть шотландцев.
Мы до сих пор не знали, что происходит на западном берегу Британии. Эофервик пребывал в страхе, гарнизон бдил, но враг не появлялся. После смерти Гутфрита и Элдреда главным в городе оказался новый архиепископ, Вульфстан. Этот худой, раздражительный человек принял нас с подозрительностью.
– Куда вы идете? – резко спросил он.
– Почему гарнизон не отправляет людей? – ответил я вопросом на вопрос.
– Его задача охранять город, а не болтаться по Британии из-за каких-то слухов.
– А если Этельстана победят?
– У меня хорошие отношения с северянами! Церковь уцелеет. Христа нельзя победить, лорд Утред.
Я обвел взглядом комнату, в которой мы встретились. То была прекрасная палата римской постройки, обогреваемая большим очагом. На стенах – шерстяные ковры с изображением Христа и Его учеников. Под ними на длинных дощатых скамьях покоилась целая сокровищница из золотых сосудов, серебряных блюд и инкрустированных драгоценными камнями реликвариев. В бытность архиепископом Хротверда подобной роскоши здесь не наблюдалось. Откуда Вульфстан достает деньги? Я не сомневался, что его могли купить скотты или же Анлаф.
– Новости есть? – поинтересовался я.
– По слухам, скотты продвигаются на юг, – пренебрежительно отозвался прелат. – Но Альфгар и Годрик остановят их прежде, чем они доберутся до Мамесестера.
– У Альфгара и Годрика около семи сотен воинов. И это в лучшем случае. У скоттов раза в три больше. А возможно, им помогают еще и ирландские норманны?
– Они не придут! – чересчур поспешно заявил архиепископ, а потом с вызовом посмотрел на меня. – Анлаф – всего лишь мелкий вождь. Он крепко увяз в своем ирландском болоте.
– Слухи… – начал было я.
– Человеку с твоим опытом не стоит прислушиваться к слухам, – с раздражением перебил Вульфстан. – Лорд, прими мой совет: предоставь эти шотландские авантюры королю Этельстану.
– От него есть вести?
– Он, насколько понимаю, собирает войско! И твои воины ему ни к чему.
– С этим король может не согласиться, – холодно возразил я.
– Тогда этот мальчишка – дурак! – Гнев архиепископа вылился наружу. – Жалкий дурак! Как тебе его прическа? Золотые колечки! Не удивительно, что его прозвали Мальчик-Красавчик!
– Ты видел этого мальчика-красавчика в бою? – спросил я. Прелат не ответил. – А я видел. И это впечатляет.
– Тогда ему не нужна помощь ни твоя, ни моя. Я не такой безответственный, чтобы бросить город без защиты. И тебе лучше подумать о своей крепости. Наша задача – оберегать мир в восточных пределах Нортумбрии.
– Значит, если Константин победит, мы просто будем ждать своей очереди?
Он желчно поглядел на меня.
– Если ты продолжишь поход, то все равно опоздаешь, – сказал Вульфстан, не ответив на мой вопрос. – Битва уже произойдет. Сиди дома, лорд. Сиди дома.
Архиепископ дурак, подумалось мне. Если Константин победит, не придет в Британию мир, а если верх возьмет Этельстан, он не забудет, кто ему помогал и кто отлынивал от боя. Покинув богатый дом Вульфстана, я кое-как переночевал в древних римских казармах Эофервика, а наутро повел своих людей дальше на запад. Мы миновали обступавшие город богатые земледельческие хозяйства и направились в горы. Здесь была страна овец, и на второй день, приближаясь к Скиптону, уже встречали отару за отарой. Их гнали на восток. Завидев нас, овцы бросались врассыпную с римской дороги. Уходили не только стада, но и целые семьи. Ко мне привели пастуха, чтобы расспросить про шотландцев.
– Ты их видел?
– Дым видел, господин.
– Парень, встань с колен, – буркнул я. Далеко впереди на западном горизонте виднелись только серые тучи. Это дым? Никто не скажет. – Ты говоришь, что видел дым. А еще что-нибудь?
– Народ бежит, господин. Поговаривают, что врагов видимо-невидимо.
Вот только каких врагов? Другие беглецы вели тот же сбивчивый рассказ. Страх охватил людей по западную сторону гор. Из перепуганных беженцев удалось выудить, что они идут на юг в надежде разыскать дорогу, которая приведет их в сомнительную безопасность крепостных стен Эофервика. Это наводило на мысль, что силы Константина все еще опустошают Камбрию и находятся значительно севернее мерсийской границы.
Финан согласился:
– Мерзавец определенно мог бы перемещаться быстрее. Помешать-то ему особо некому.
– Годрик и Альфгар, – напомнил я.
– У которых слишком мало воинов! Эти тупые ублюдки наверняка отступают.
– Что, если Этельстан прислал им подкрепление?
– Архиепископ бы знал об этом, ведь так?
– Вульфстан не может определиться, на чьей он стороне, – проворчал я.
– Если придет Анлаф, прелат не обрадуется.
– Константин его защитит.
– А если Константин отступает? Щелкнул Этельстана по носу и решил, что с него довольно?
– Как-то слабо верится, – возразил я. – Константин не дурак. Ему известно, что противника не щелкать по носу нужно, а выпустить ему чертовы кишки и помочиться на них.
Мы встали лагерем под Скиптоном, маленьким городком, где имелись две разрушенные церкви. В окрестностях были усадьбы данов, и местные сообщили, что большинство их обитателей ушло, отправились на запад. Вот только за кого собрались даны воевать? Думаю, они хотели присоединиться к войску Константина. Здешние поселенцы, заметив, что многие из моих людей говорят по-датски и по-норвежски, решили, будто и мы намерены сделать то же самое.
На следующий день мы пошли дальше, направляясь на юго-запад, и продолжали встречать беглецов, спешивших убраться с нашей дороги. С некоторыми мы поговорили, и они твердили в один голос, что видели дым и слышали о могучей шотландской армии. Ее численность разрасталась с каждым новым слухом. Одна женщина, за юбки которой цеплялись двое маленьких детей, заявила, что видела чужеземных всадников:
– Их были сотни, господин! Сотни!
На северо-западе продолжали громоздиться серые тучи, и я убедил себя в том, что различаю в них темные полосы дыма. Я спешил. Подгоняло меня предсказание архиепископа Вульфстана, что битва вот-вот произойдет. Все больше беженцев двигались теперь в том же направлении, что и мы. Они уже не пытались перебраться через горы, а шли на юг, к каменным стенам Мамесестера. Я выслал вперед разведчиков, чтобы проверяли дорогу, густо усеянную овечьим и коровьим пометом.
На следующий день мы добрались до Мамесестера. При нашем приближении гарнизон запер ворота, явно из опасения, что мы можем оказаться воинами Константина. Пришлось долго объяснять, что я не враг, а Утред Беббанбургский. Командир гарнизона, человек по имени Эдвин, сообщил нам первые достоверные новости со дня прибытия Сенвала в Беббанбург.
– Господин, состоялась битва, – мрачно заявил он.
– Где? Чем закончилась?
– На севере, господин. Олдермен Годрик погиб. Олдермен Альфгар бежал.
– Где именно на севере?
Эдвин махнул рукой:
– Ну где-то там, севернее.
Беглецы из разбитой саксонской армии добрались до Мамесестера, и Эдвин велел привести троих из них. Они рассказали, как Альфгар и Годрик, двое вельмож, назначенных Этельстаном олдерменами Камбрии, собрали войско и повели его на север, навстречу скоттам.
– Там был поток, господин. Мы думали, он их остановит.
– А он не остановил?
– Ирландцы обошли нас с левого фланга. Воющие дикари!
– Ирландцы?!
– Норманны, господин. У них был сокол на щитах.
– Анлаф, – опознал Эгил.
То было первое подтверждение факта, что Анлаф пересек море и мы имеем дело не с одной шотландской армией, но с объединенными силами воинов Константина и ирландских норманнов. А если Анлафу удалось уговорить правителей островов, то нам предстоит также столкнуться с ульфхеднар с островов Судрейяр и Оркнейяр. Короли севера пришли, чтобы сокрушить нас.
– Норманнов были сотни! – воскликнул один из беглецов. – Чокнутые как дьяволы!
Всех троих еще трясло после пережитого поражения. Они видели, как срубили Годрика, потом норманны искромсали его труп секирами. Альфгар, по их словам, бежал с поля боя прежде, чем битва закончилась. Удрал на коне, бросив своих воинов, окруженных шотландцами и норманнами.
– Мы тоже бежали, – признался один из парней. – У меня те вопли до сих пор в ушах звенят. У бедолаг не было шанса выжить.
– Где состоялась битва?
Этого они не могли сказать, знали только, что Годрик вел их на север два дня, нашел реку, способную, по его представлениям, задержать захватчиков, и погиб.
– У него осталась вдова, – уныло промолвил Эдвин. – Бедняжка.
Про Этельстана Эдвин ничего не слышал. Он уговаривал меня остаться в Мамесестере и пополнить моими людьми гарнизон, потому что полученный им приказ велел удерживать город любой ценой. Без сомнения, подобный приказ получили все бурги по северной мерсийской границе. Только вот мне следовало выяснить, где находится Этельстан и куда направляются Константин и Анлаф. Намереваются они нанести удар на восток, в сердце Мерсии? Или продолжат идти на юг?
– На юг, – сказал Эгил.
– Почему?
– Если Анлаф здесь…
– А он здесь, – угрюмо вставил Финан.
– Они захотят держаться неподалеку от моря. Флот Анлафа будет снабжать их провизией.
– Провизии и так полно! – отмахнулся я. – Урожай выдался богатым.
– А еще Анлафу нужен путь к отступлению, если дела обернутся скверно, – добавил Эгил. – Он не захочет отрываться от своих кораблей.
Это звучало убедительно, хотя, если Эгил прав, то непонятно, как поступит Анлаф, когда союзники доберутся до Сестера. Побережье там круто поворачивало на запад, к Уэльсу, и если он пойдет дальше на юг, то потеряет связь с флотом.
– Сестер, – предположил я.
Эгил недоуменно посмотрел на меня:
– Сестер?
– Вот куда они идут. Взяв Сестер, союзники смогут использовать его как опорный пункт, а также откроют себе дорогу в сердце Мерсии. Они направляются на Сестер.
Иногда бывает так, что идея возникает словно ниоткуда. Причина тому – чутье. Оно вырабатывается за годы, проведенные в кольчуге и в «стенах щитов»? Или я подумал, как поступил бы сам на месте Анлафа или Константина? Мы не знали, куда идут враги, не знали планов Этельстана. Я понимал только, что за стенами Мамесестера не добьюсь ничего.
– Отряди гонца на юг, – приказал я Эдвину. – Поручи ему найти Этельстана. Пусть передаст королю, что мы идем к Сестеру.
– Что, если враги придут сюда? – с тревогой спросил Эдвин.
– Не придут, – заверил его я. – Их цель – Сестер.
Константину и Анлафу хотелось унизить Этельстана. Они желали вырвать сердце у его амбиций об устройстве Инглаланда и помочиться на его труп.
Сделать это они попытаются именно под Сестером.

Глава 12

Местность к северу от Мэрса оказалась покинутой. Фермы стояли брошенными, житницы пустыми. Скотину увели на юг, хотя нам встретились пять стад, которые гнали на север. Стада были небольшими, семь коров в самом маленьком и пятнадцать в самом крупном.
– Это норманны, – сухо доложил Финан, допросив погонщиков первого стада.
– Опасаются фуражирских отрядов из Сестера?
– Вполне возможно, – сказал ирландец. – Так же как и то, что им просто хочется продавать молоко и мясо Анлафу. Прикажешь развернуть их на юг?
– Пусть идут.
Я не хотел, чтобы скот задерживал нас, и мне не было дела, разживется ли Анлаф говядиной, – все равно его идущая на юг армия захватывает много животины и хорошо питается. Я повернулся в седле и увидел столбы дыма, отмечающие места, где горели саксонские усадьбы. Столбы не приближались. Определенно, к северу от нас наступала вражеская армия, но она, похоже, остановилась по меньшей мере в дне пути от Мэрса.
За время, проведенное в Сестере, я хорошо изучил здешнюю местность. То был изрезанный горами участок земли, наполовину заселенный саксами, с горем пополам ладившими со своими датскими и норвежскими соседями. Северяне эти, во время моего начальства над гарнизоном Сестера, любили наведываться в Мерсию и угонять скот. Мы не оставались в долгу, случались жестокие стычки, и сейчас, предчувствуя грядущие трудности, я вспоминал про эти отчаянные схватки.
Последнее и самое крупное из встреченных нами стад тоже шло на север. Погонщики отказались расчистить нам дорогу, а высокая, крепкая женщина принялась во весь голос орать на наш авангард, состоявший из двух десятков воинов Эгила. Я пришпорил Сновгебланда и остановился перед бабой, поливающей норманнов руганью и слюной. Она была из данов и спрашивала, куда мы идем. Получив ответ, что в Сестер, женщина обозвала нас предателями.
– Вам следует сражаться за древних богов! Вы же северяне! Думаете, Тор вас помилует? Вы обречены!
Кое-кто из парней Эгила смутился. На счастье, подоспел сам Эгил и сказал женщине, что она ничего не понимает.
– Наши враги тоже христиане. Думаешь, Константин молот носит?
– Константин воюет на стороне нашего народа! – заявила датчанка.
– А мы воюем за своего лорда, – парировал Эгил.
– Лорда-христианина? – огрызнулась баба.
То была худощавая, сильная и краснолицая женщина, лет сорока или пятидесяти, наверное. Я заметил, что полдюжины погонщиков при ней либо старики, либо мальчишки, и это означало, что ее супруг и взрослые мужчины из челяди уже ушли на север, в войско Анлафа.
– Плюю я на вашего лорда, – заявила она. – Пусть захлебнется своей христианской кровью.
– Наш лорд – язычник, – заявил Эгил, скорее забавляясь, нежели злясь. Он указал на меня и добавил: – И это хороший человек.
Женщина посмотрела на меня, заметила, видно, мой амулет и сплюнула:
– Идешь присоединиться к саксам?
– Я сам сакс, – ответил я на датском, ее родном языке.
– Тогда я проклинаю тебя, – заверещала она. – Проклинаю за предательство старых богов. Проклинаю небом, морем и землей, что станет твоей могилой. – По мере того как проклятия вырывались из ее уст, женщина говорила все громче. – Проклинаю огнем, проклинаю водой, проклинаю еду, что ты ешь, и эль, что ты пьешь! – С каждой фразой датчанка тыкала в меня пальцем. – Проклинаю твоих детей, пусть сдохнут они в муках, пусть черви подземного мира обглодают их кости. Чтоб ты стенал в объятиях Хель вечно, чтоб кишки твои корчило от боли, чтоб ты…
Договорить она не успела. У меня за спиной раздался крик. Крик был женский. Из числа ведущих вьючный обоз слуг вырвалась закутанная в черный с капюшоном плащ всадница. Она подлетела к датчанке и спрыгнула с седла, сбив более крупную противницу на землю. Женщина в капюшоне продолжала что-то выкрикивать. Я не понимал ни слова, но гневная интонация угадывалась безошибочно.
Это была Бенедетта. Она сидела на здоровенной датчанке верхом, молотила ее по лицу кулачками и злобно завывала. Мои люди подбадривали ее. Я тронул пятками Сновгебланда. Эгил вскинул руку, останавливая меня.
– Не мешай ей, – сказал он.
Ошарашенная северянка лежала на земле, но быстро приходила в себя. И она была гораздо крупнее Бенедетты. Женщина пыталась встать и сбросить мелкую соперницу, но итальянка упорно держалась сверху, продолжая выкрикивать и молотить по красному лицу, залитому теперь кровью из разбитого носа. Датчанка попробовала стукнуть Бенедетту, та закрылась предплечьем. Но сила удара заставила Бенедетту замолчать и осознать опасность. Я снова двинулся вперед, и снова Эгил остановил меня.
– Твоя женщина победит, – заявил он, хоть я и не понимал, как это ей удастся.
Бенедетта сообразила быстрее меня. Она протянула руку, нащупала осколок от булыжника, которым была вымощена римская дорога, и впечатала его противнице в висок.
– Ух ты! – воскликнул с ухмылкой Финан.
Мои люди, равно норманны и саксы, покатывались со смеху и гомонили, и крики их стали громче, когда здоровенная баба откинулась на спину, явно оглушенная, открыв рот и пачкая кровью спутанные волосы.
Бенедетта выпалила что-то по-итальянски. Успев научиться немного ее языку, я вроде как узнал слова «промыть» и «рот». Потом она протянула правую руку и ухватила горсть свежего коровьего помета.
– О нет! – с усмешкой воскликнул Финан.
– О да! – восторженно вторил Эгил.
– Ti pulisco la bocca!  – С этими словами Бенедетта зашвырнула горсть дерьма в открытый рот женщины.
Та принялась отплевываться, и итальянка, не желая перепачкаться, встала. Наклонившись, она вытерла руки о подол соперницы, потом повернулась ко мне.
– Ее проклятие не сработает, – сказала итальянка. – Она поливала тебя дерьмом? Вот дерьмо и ест. Я затолкала произнесенное зло обратно ей в глотку. Дело сделано!
Бенедетта повернулась, плюнула на датчанку и села на лошадь. Мои люди продолжали восторженно приветствовать ее. Все те скверные мысли, что костлявая баба могла внушить людям Эгила, были развеяны Бенедеттой. Воинам нравится драка, они восхищаются победителем, и Бенедетта обернула дурной знак в благоприятный. Она подвела свою лошадь к моей.
– Вот видишь? – спросила итальянка. – Тебе без меня не обойтись. Кто еще сможет отвратить зло?
– Тебе не место здесь, – возразил я.
– Я была рабыней! – с жаром заявила она. – И всю мою жизнь мужчины говорили мне, что делать. Больше ни один мужчина не будет командовать мной. Даже ты! Но я буду тебя оберегать!
– Я запретил своим людям брать с собой женщин, – напомнил я.
– Ха! Да среди слуг полно женщин! Вы, мужчины, ничего не видите.
Вероятно, так оно и есть, и, говоря начистоту, я Бенедетте обрадовался.
– Только если произойдет битва, – настоятельно предупредил я, – держись подальше!
– А если бы я осталась в Беббанбурге? Кто защитил бы тебя от проклятий той женщины? Скажи-ка!
– Без нее тебе не справиться! – весело сообщил мне Эгил.
Я протянул руку и коснулся ее щеки:
– Спасибо.
– Нам пора идти, – гордо заявила Бенедетта.
И мы пошли.

* * *

Если торжество Бенедетты над северянкой следовало почитать за первое знамение, то второе оказалось более зловещим. Мы проскакали вглубь страны до брода, позволяющего переправиться через Мэрс. Уже смеркалось, когда река осталась позади и мы снова повернули коней на запад и поехали по знакомой дороге в Сестер. Небо на востоке потемнело, тогда как горизонт на западе представлял собой нагромождение темных облаков, обагренных светом заходящего солнца. Холодный ветер дул с этой охваченной багровым пламенем стороны, раздувая плащи и конские гривы.
– Будет дождь, – проворчал Эгил.
– Дай бог нам успеть добраться до Сестера, пока он не начался, – буркнул Финан.
И тут багровое небо на западе расколола молния – не обычный зигзаг, но громадный сполох во всю линию горизонта, сверкнувший так, что на миг весь ландшафт разделился на белое и черное. Следом донесся гром: над нами прокатился оглушительный рев ярости Асгарда.
Сновгебланд заартачился, задергал головой, и мне пришлось успокоить его. Я дал коню постоять, ощущая, как он дрожит, потом потихоньку двинул вперед.
– Оно грядет, – произнес Эгил.
– Что? Ненастье?
– Сражение. – Норманн коснулся молота.
Молния ударила над Вирхелумом. Что сулит этот знак? Что за опасность грозит с запада? Из Ирландии, где Анлаф победил своих врагов и теперь алчет получить Нортумбрию? Я пришпорил Сновгебланда, спеша достичь стен Сестера прежде, чем с моря нагрянет буря. Еще одна молния ударила в землю, на этот раз поменьше, но гораздо ближе, устремившись к невысоким горам и богатым пастбищам Вирхелума. Потом пошел дождь. Сперва это были всего лишь редкие тяжелые капли, затем с неба обрушился настоящий ливень, шумевший так, что мне пришлось даже кричать Эгилу:
– Тут кладбище! Римское! Держитесь дороги!
Мои люди касались крестов или молотов, молясь, чтобы боги не пробудили спящих в давно остывших могилах покойников. Еще один огненный зигзаг осветил впереди стены Сестера.
Долго тянулись минуты под дождем, пока нам пришлось убеждать дозорных на высоком римском парапете, что мы свои. По правде говоря, лишь после того, как на боевую площадку над массивными воротами позвали моего сына-епископа, караульные неохотно распахнули большие створки.
– Кто тут главный? – окликнул я одного из стражей, пока мы миновали освещенную двумя шипящими факелами арку.
– Леоф Эдриксон, лорд!
Мне о таком слышать не доводилось. Я надеялся, что командиром окажется кто-то из моих знакомых, человек, с которым мы сражались бок о бок, он и поможет нам найти укрытие. Последняя задача наверняка будет непростой, так как город заполонили беглецы со своей живностью. Мы кое-как протолкались через скотину, и я соскользнул с седла на знакомой площади перед сестерским господским домом. Поводья я отдал Алдвину.
– Стой здесь и жди, пока мы не найдем жилье. Финан, Эгил, Торольф, со мной. Ты тоже! – Последнее относилось к моему сыну.
Я и Бенедетту взял. Стражник у внешней двери попытался было загородить ей дорогу, но я так зыркнул на него, что он торопливо отступил. Я проводил женщину в просторный зал, построенный римлянами, где в центральном очаге полыхал жаркий огонь. В зале собралось около сотни мужчин, все они угрюмо смотрели на нас.
– Женщина! – возмущенно воскликнул один из них. – В зал для воинов женщинам вход воспрещен, за исключением прислуги! – Говорил высокий, худой человек с куцей седой бородой и беспокойными глазами. – Ей придется уйти! – Он указал на Бенедетту.
– Ты кто такой? – спросил я.
Высокий возмутился еще сильнее, как будто мне полагалось знать его имя.
– Я бы хотел задать тот же вопрос!
Потом, услышав шепот, пробежавший среди людей, он мигом переменился.
– Лорд! – пролепетал он, и мне на миг показалось, что длинный вот-вот рухнет на колени.
– Леоф Эдриксон? – спросил я. Он кивнул. – Мерсиец? – Снова кивок. – И с каких это пор в этот зал не пускают женщин?
– Лорд, зал для воинов. Пропуск сюда – это награда.
– Она только что вбила десять горстей дерьма в одну датчанку, – сказал я, – и это делает ее воином. И у меня еще три сотни воинов, которые промокли, проголодались и устали.
Я усадил Бенедетту на скамью близ полыхающего огня. Дождь барабанил по высокой крыше, протекающей в дюжине мест, а далеко на западе по небу прокатился еще один раскат грома.
– Три сотни?! – вымолвил Леоф Эдриксон, потом умолк.
– Найдется где их разместить?
– В городе все забито.
– Тогда они будут спать здесь, вместе со своими женщинами.
– С женщинами? – Его качнуло.
– Именно. – Я повернулся к сыну. – Зови наших. Слуги пусть подержат лошадей.
Утред ухмыльнулся, но в этот миг дверь распахнулась и вошел мой младший сын, епископ, в мокром насквозь священническом облачении. Он посмотрел на своего брата, хотел было заговорить, но вместо этого бросился ко мне.
– Отец! – воскликнул он. Я ничего не ответил. – Ты пришел! – В его голосе угадывалось облегчение. – Значит, отец Эдвин добрался до тебя?
– Какой такой отец Эдвин?
– Я отправил его неделю назад!
– Ты послал христианского священника пробираться через Нортумбрию? Это означало отправить его на верную смерть. Молодец. Что происходит?
Последние два слова я адресовал Леофу, но тот не мог сказать ничего внятного. В итоге ответ дал епископ, хотя ни он и никто иной не имел четкого представления о происходящих за стенами Сестера событиях. Знали лишь одно: Ингильмундр, считавшийся другом Этельстана, опустошил все окрестности города.
– Ингильмундр! – вырвалось у меня с досадой.
– Я ему никогда не доверял, – напомнил сын.
– Я тоже.
Зато Ингильмундру доверял Этельстан, считавший красавца-норманна доказательством того, что язычник способен обратиться в доброго христианина. Но Ингильмундр, должно быть, уже много месяцев назад сговорился с Анлафом и теперь угонял скот, грабил амбары, жег усадьбы и, самое скверное, захватил маленький бург на южном берегу Мэрса.
– Он взял Брунанбург? – спросил я, пораженный.
– Я оставил там гарнизон. – Леоф развел руками. – Но он был слишком малочисленным, чтобы отразить нападение.
– Поэтому вы просто сдали ему бург? Даже не срыв сначала стены?
– Частокол мы разрушили, – принялся оправдываться Леоф. – Но наша главная задача – удержать Сестер до подхода короля.
– И когда он придет? – спросил я. Никто не знал. – Вести от Этельстана поступали? – И вновь молчание. – Ему известно про Ингильмундра?
– Мы, ясное дело, отправляли гонцов, – сказал Леоф.
– А дать отпор Ингильмундру пытались?
– У него слишком много воинов, – пролепетал начальник гарнизона.
Я посмотрел на его людей. Некоторые выглядели пристыженными, другие только испуганными, как их командир. Тот насупившись наблюдал, как мои мокрые воины в сопровождении двух десятков женщин заполняют зал.
– Помню время, когда мерсийцы умели воевать, – заявил я. – Когда Ингильмундр переметнулся на сторону врага, вашей задачей было уничтожить его.
– У меня мало людей, – простонал Леоф.
– Тогда надейся, что у меня их хватит, – отрезал я.
– Возможно… – начал было мой сын-епископ, потом осекся.
– Что возможно?
– Отец, Леоф определенно прав в том, что важнейшая наша задача – не допустить падения Сестера.
– Важнейшая задача сейчас – не допустить падения вашего драгоценного Инглаланда! – огрызнулся я. – Как думаешь, с чего это Ингильмундр взбунтовался?
– Он же язычник, – заявил сын свысока.
– Здесь, в Вирхелуме, он в ловушке. Учти это! У него только два пути спасения на случай, если Этельстан подойдет с войском: либо бежать на корабле, либо пройти мимо Сестера с намерением отступить на север.
– Не выйдет, если королевская армия будет тут, – вставил Леоф.
– И он это понимает. У него слишком мало людей, чтобы разбить Этельстана. Так на что он рассчитывает? На то, что вскоре за спиной у него будет стоять войско. Ингильмундр не дурак. Он взбунтовался, так как знает – ему на подмогу идет армия, а вы позволили ему запасти зерно и мясо, чтобы эту армию прокормить.
Все остальное не имело для меня смысла. Приближалась армия, армия разъяренных шотландцев, жаждущих возмездия, и орда язычников-норманнов в поисках добычи. И поутру мне предстоит поехать и выяснить, верна ли моя догадка.

* * *

К рассвету буря ушла, осталось только хмурое небо, посыпавшее нас короткими дождевыми зарядами, пока мы углублялись в Вирхелум. Старинная римская дорога проходила посреди полуострова, от Сестера до окруженной болотами гавани на северо-западном побережье. Вирхелум, как я прекрасно знал, представляет собой длинную полосу земли между реками Ди и Мэрс, берега его песчаные и илистые. Местность пересечена множеством речушек, но богата хорошими пастбищами и невысокими лесистыми горами. Северная половина заселена норманнами, изображающими из себя новообращенных христиан, южная, ближе к Сестеру, принадлежит саксам. Впрочем, в последние дни саксы бежали с насиженных мест, их дома сожгли, житницы опустошили, а скот угнали.
Теперь, ведя почти все три сотни своих воинов навстречу ветру и дождю, я избегал римской дороги. На большей части своей протяженности она проходит по широкой неглубокой долине между пастбищами, а те, в свою очередь, обрамлены невысокими, густо поросшими лесом гребнями. Враг мог наблюдать за дорогой из-за этих деревьев, мог спрятать под их кронами воинов и устроить засаду. Я подозревал, что нас уже обнаружили, – Ингильмундр явно не дурак и наверняка выставил дозорных наблюдать за Сестером. Я предпочитал действовать скрытно, а не облегчать ему задачу, позволив напасть на нас исподтишка, и потому вел людей через лес вдоль восточного гребня. Ехали мы медленно, пробираясь между дубами и буками, следуя за Эдриком, Осви и Роллой, разведывающими путь. Эдрик был самым старшим из них, почти мой ровесник, и держался по середине гребня. Это был лучший из моих разведчиков, наделенный сверхъестественным даром оставаться незамеченным и обнаруживать врагов, тоже старающихся перемещаться скрытно. Осви, сирота из Лундена, не годился Эдрику в соперники по части знания сельской местности, но был умен и сообразителен, а дан Ролла отличался острым глазом и осторожностью, пока дело не доходило до боя, а уж тогда он дрался как бешеная куница. Его место было на восточном фланге, и именно Ролла первым заметил врага и энергично махнул. Я вскинул руку, остановив своих, спешился и вместе с Финаном пошел к Ролле.
Финан опомнился раньше прочих.
– Господь милосердный! – выдохнул он.
– Маловато как-то, правда? – с иронией воскликнул Ролла.
Я прикинул численность вражеской колонны, тянувшейся по тропе вдоль Мэрса. Хвоста ее не было видно, но мне показалось, она состояла из четырех сотен всадников. Враг шел вглубь страны. По левую от нас руку виднелись развалины Брунанбурга, крепости, построенной по приказу Этельфлэд на берегу Мэрса. Возможно, Леоф был прав и гарнизон Сестера не мог выставить достаточного количества воинов для боя с норманнами Ингильмундра.
– Ублюдки пытаются зайти нам в тыл? – спросил Финан.
Я покачал головой:
– Даже если бы они видели, что мы вышли из Сестера, им не хватило бы времени собрать такие силы.
– Господин, надеюсь, ты прав, – буркнул Ролла.
– Их еще больше! – воскликнул Финан, заметив новый отряд копейщиков, выступивший из-за руин бурга.
Я отправил сына с шестью воинами предупредить Сестер, что примерно пятьсот вражеских конников направляются вглубь страны.
– Леоф тут ничегошеньки поделать не сможет, – проворчал Финан.
– Хотя бы предупредит близлежащие селения, – возразил я.
Колонна постепенно скрылась из виду. Норманны придерживались береговой тропы, между пастбищами и илистыми отмелями, на которых стаями селились чернозобики, кулики-сороки и кроншнепы. Был отлив. Если бы враги хотели поймать нас в ловушку, то воспользовались бы противоположным гребнем и спрятались за деревьями, чтобы быстро пересечь неглубокую широкую равнину и отрезать нам путь к отступлению.
– Идем дальше, – приказал я.
– Раз он послал пятьсот человек вглубь страны, то сколько у него осталось? – спросил Эгил, когда я присоединился к отряду.
– Может, слишком мало, – хищно процедил его брат Торольф.
Эгил, старший из трех братьев, худощавый, симпатичный и веселый. К битве он подходил как к игре в тавлеи: осторожно, расчетливо, выискивал уязвимые места противника, прежде чем произвести молниеносный, как у змеи, бросок. Торольф, двумя годами его моложе, был истым воплощением воина: огромный, чернобородый, с суровым лицом. Самое большое удовольствие для него – держать секиру на длинном древке. В битву он бросался, как разъяренный бык, полагаясь на свою мощь и боевые навыки. Берг, младший, – тот, которому я спас жизнь, – больше походил на Эгила, но был лишен острого ума старшего брата. Он, вероятно, был самым искусным мечником из троих братьев. Однако все как один были располагающими, надежными и умелыми в битве.
Мы углублялись в Вирхелум. Эгил, Торольф и Берг скакали рядом со мной. Справа от нас лежал широкий Мэрс с облюбованными пернатыми илистыми берегами, а слева богатые пастбища долины уступали место вересковым пустошам, через которые прямо, как стрела, бежала римская дорога. Мы миновали последние разрушенные усадьбы, а впереди показались нетронутые фермы. Это означало, что мы пересекаем незримую границу между саксонской частью полуострова и норманнскими поселениями.
Создавалось впечатление, что в Вирхелуме царит мир. Людей с оружием мы больше не замечали. Местность показалась тихой и спокойной, будто могила. Грачи пролетели к Мэрсу, вдали слева девочка гнала трех коров к огороженной частоколом усадьбе, а разлившаяся вода блестела в широкой мелкой долине. Зимородок пересек реку, затем описал петлю между илистыми берегами. Поток вздулся после недавнего дождя и бежал бурливо и быстро. На дальнем лесистом гребне росли одетые в желтое дубы и огненно-красные буки, листья бессильно висели в неподвижном воздухе.
Странный то был момент. Ощущение такое, будто мир затаил дыхание. Я глядел на этот покой, на пастбище, на зеленые поля, которые всем так хотелось заполучить. Некогда эти земли принадлежали валлийцам. Они видели, как уходили римляне. Затем вторглись саксы, обагрив траву кровью, пролитой мечом и копьем, и валлийские имена исчезли, потому что саксы захватили эти края и дали им свое название. Они нарекли эту страну Вирхелум, это означает «пастбище, где растет болотный мирт». Мне вспомнилось, как Этельстан, тогда совсем еще мальчишка, убил человека у рва, густо заросшего болотным миртом, и как Этельфлэд, дочь Альфреда, попросила меня однажды набрать листьев этого растения, потому что они отгоняют мух. А вот норманнов они отогнать не могли. Северяне явились, преклонив колени и умоляя отдать им неплодородные земли, клялись хранить мир. Оба, и Этельфлэд, и Этельстан, пожаловали им пастбища и усадьбы, поверив их клятвам, а также в то, что со временем они преклонят колени перед пригвожденным Богом.
В тот час мы не видели ни одного из них, если не считать девчушки, гнавшей коров.
– Может, они все на запад ушли? – предположил Эгил.
– Пятьсот воинов решили захватить Мерсию?
– Это ведь норманны, не забывай, – весело заметил он.
Эдрик показывал, что путь свободен. Мы углубились уже довольно далеко во владения норманнов. Нас еще скрывали осенние деревья, зато выдавали птицы, взмывающие в воздух при нашем приближении. Я тревожился: врагов в разы больше, и они без труда окружат и уничтожат нас. Вот только от этих врагов не было пока ни слуху ни духу. Ни одна птица не взлетела в испуге с деревьев на противоположном гребне, ни один всадник не скакал ни по римской дороге, ни по тропе вдоль Мэрса. Потом появился Ролла.
– Господин, тебе стоит на это глянуть.
Мы пошли за ним к линии деревьев, снова посмотрели за Мэрс и далее, на море, и там я увидел корабли.
– Господь милосердный! – опять выдохнул Финан.
Корабли шли с севера, целый флот. Я насчитал сорок два, но их наверняка было больше. Стояло безветрие, и они гребли, доставляя воинов к оконечности полуострова. Передовые суда находились уже на расстоянии выстрела из лука от берега.
– Дингесмер! – выдохнул я. – Вот куда они идут! В Дингесмер!
– В Дингесмер? – переспросил Эгил.
– Это гавань, – ответил я. – Большая.
Это была странная гавань на обращенной к морю оконечности Вирхелума. По сути, мелкое озеро с морской водой, окруженное илистыми банками и зарослями тростника, попасть в которое можно было по каналам, петляющим между песчаных отмелей. Но Дингесмер был достаточно обширен и глубок, чтобы даже при отливе вместить целый флот.
– Господин, если нужно, я посмотрю, – предложил Эдрик.
Мы находились еще довольно далеко, чтобы разглядеть происходящее за широкой полосой болот на оконечности полуострова, а я подозревал, что там уже собрались сотни врагов. Мне не хотелось рисковать своими людьми, ведя их в осиное гнездо, но нужно было выяснить, нет ли близ Дингесмера настоящей армии.
– Слишком опасно, – процедил я. – Подозреваю, там уже целое войско.
– Скоро будет, – подтвердил Эгил, наблюдая за кораблями вдали.
– Меня не заметят, – уверенно заявил Эдрик. – Там полно канав, где можно спрятаться.
Я кивнул и едва не посоветовал ему быть осторожным, но воздержался от напрасной траты слов, потому что Эдрик всегда был осторожен. И хорош.
– Ждем тебя там. – Я кивнул вниз на подножие склона.
– Я вернусь нескоро! – предупредил он.
– Мы подождем.
– Возможно, в сумерках.
– Ступай уже, – с усмешкой сказал я.
Мы ждали, глядя на корабли.
– Корабли не из Ирландии идут, – заметил Торольф. – Они все с севера!
Он был прав. Корабли, число которых все прибывало, шли вдоль побережья. Вполне возможно, ирландские норманны пересекли море и вышли к земле севернее, чем рассчитывали, вот только норманны не допускают подобных ошибок.
– Это армия Константина, – догадался я. – Вот что происходит: скотты идут.
– На норманнских кораблях? – буркнул Торольф. На штевнях далеких судов виднелись не кресты, а звериные головы, а обводы их были изящнее, чем у тяжелых шотландских посудин.
– Они союзники, – напомнил я. – Анлаф перебрасывает войско Константина.
– Но зачем? – задал вопрос Эгил. – Почему скоттам просто не пойти по суше?
– Из-за бургов. – Я пояснил, что Этельфлэд построила на северной границе Мерсии цепь крепостей. – Сколько воинов ведет Константин?
– Сотен пятнадцать? – предположил Финан. – Возможно, и больше, если чернощитники с ним.
– Всем им пришлось бы проходить мимо тех бургов длинной колонной, и Константин опасался, что гарнизоны будут нападать на них. – Я развернул Сновгебланда. – Отступим на милю или около этого.
Если мое предположение верно и корабли Анлафа перевозят шотландское войско в Вирхелум, значит армия самого Анлафа уже на берегу и мы слишком близко к оконечности полуострова, чтобы чувствовать себя в безопасности. Оставалось дождаться Эдрика, но делать это можно и чуть-чуть поближе к Сестеру. Мы отошли через заросли осенних деревьев и, выставив часовых, спешились и затаились. Ветер посвежел, и корабли подняли паруса. Ближе к вечеру мы насчитали уже сто пятьдесят судов, а далеко на востоке в небо поднимались столбы дыма – это конники, которых мы видели раньше, жгли усадьбы.
– Он сказал, в сумерках, – напомнил Финан. Я знал, что ирландец переживает за Эдрика. – Старик молодчина! Они его не заметят. Ему по силам мимо самого дьявола проскользнуть.
Я сидел в тени на опушке, глядя на широкую вересковую пустошь, прорезанную римской дорогой. Подо мной, у подножия склона, текла между обрывистых берегов река.
– Выдр нет, – заметил я.
– Выдр? – Финан сел рядом со мной.
– Хорошее место для выдр.
– Всех выловили. За их шкурки дают хорошую цену.
– А зимородки есть. Я двух видел.
– Моя бабушка говорила, что зимородок приносит удачу.
– Будем надеяться, что она права. – Я коснулся молота.
Как раз тут из-за деревьев выбежал Осви:
– Люди приближаются, господин! По дороге!
Я посмотрел на север, но ничего не увидел.
– Они еще далеко. – Осви присел на корточки рядом со мной. – Человек тридцать. Все верхом и со знаменами.
Странно. Флаги мы обычно разворачивали, идя в битву, но редко поднимали над небольшой группой всадников.
– Может, пытаются нас отвлечь? – предположил я. – А сами послали отряд под прикрытием деревьев?
– Господин, в лесу никого не видно, – ответил Осви.
– Возвращайся на место и гляди в оба!
– Лучше нам сесть верхом, – предложил Финан.
Когда враг показался, я уже был в седле Сновгебланда.
– Тридцать четыре, – сообщил Финан.
– И у двоих в руках ветви, – сказал присоединившийся к нам Эгил.
Мы на конях расположились так, чтобы оставаться в тени.
– Ветви! – воскликнул Финан. – Ты прав.
Я разглядел, что двое передовых всадников держат в руках ветви, густо покрытые листвой, – знак, что конные идут с миром.
– Быть может, направляются в Сестер? – высказал догадку я.
– Чтобы потребовать сдачи города?
– А зачем еще?
– Лучше нам вернуться поскорее, а то этот ублюдок Леоф еще согласится, – заметил Финан.
Прежде чем я успел ответить, половина всадников свернула с тракта и рассредоточилась по пустоши, раскинувшейся между дорогой и потоком. Воины ехали небольшими группами и время от времени останавливались, чтобы осмотреться. Вид у них был точь-в-точь такой, будто они решают, не прикупить ли им кусок земли. Более многочисленный отряд остался на дороге. Один из конных вез связку копий, но двое с ветками погнали коней к гребню, с которого мы наблюдали за ними.
– Мерзавцам известно, что мы здесь, – предположил Финан.
Двое вглядывались в деревья, явно высматривая нас, потом замахали ветками, словно желая сделать свое послание более ясным.
– Не очень хотелось бы высовываться, – с досадой проговорил я. – Но раз они предлагают мир, давайте посмотрим, что это за люди.
Вместе со мной вниз по склону поехали Финан, Эгил, Торольф и Ситрик. Склон покатый, но берег реки был опасно обрывистым и скользким из-за ила. Сам же поток вздулся после недавнего ливня, бежал стремительно, при этом еще и подтопил густые камыши по кромке воды. Один из всадников с веткой подвел лошадь к противоположному от нас берегу:
– Король просит тебя не переходить через реку.
– Что за король?
– Все короли. Ты согласен соблюдать перемирие?
– До наступления темноты, – отозвался я.
Посланец кивнул, бросил громоздкую ветвь и погнал коня к самому большому отряду. Тот тем временем проехал некоторое расстояние по направлению к Сестеру, затем остановился у дощатого моста, перекинутого через реку. Там всадники развернулись и стали глядеть на дорогу в том месте, где она уходила слегка на подъем к невысокому гребню, на котором ждали другие конные. Гребень этот, слишком низкий, чтобы назвать его вершиной холма, пересекал дорогу.
– Что они делают? – спросил Ситрик.
Ответ дал Эгил:
– Отмечают место для боя.
– Поле битвы? – проговорил Финан.
– Там у них не копья. – Эгил кивнул на всадника с длинной связкой. – Это жерди орешника.
– Наглые ублюдки. – Финан сплюнул в сторону речки. – У Этельстана наверняка найдется что сказать по этому поводу.
Эгил, скорее всего, был прав. Противник выбрал поле для битвы и посылал вызов Этельстану, где бы тот ни находился. Так велела древняя традиция норманнов. Как только вызов принимался, все набеги и грабежи прекращались. Враг будет ждать, даст бой на определенном им месте, и побежденному полагалось принять те условия, которые продиктует ему победитель.
– Что, если Этельстан не согласится? – поинтересовался Ситрик.
– Союзники осадят Сестер. И вторгнутся в Центральную Мерсию. – Я посмотрел на восток, на дымы пожарищ, устроенных отрядом, который мы видели на прибрежной тропе. – А потом пойдут дальше на юг. Они хотят сокрушить Этельстана и его королевство.
Люди, прежде ждавшие на невысоком гребне, направились к нам.
– Анлаф. – Финан кивнул в сторону флага с соколом, который держал знаменосец.
Там был с десяток всадников во главе с самим Анлафом. Последний же, вопреки теплой погоде, поверх кольчуги набросил огромную медвежью шкуру. На шее у него сверкало золото, как и на конской сбруе. Король был без головного убора, если не считать тонкого золотого обода. Приближаясь к берегу реки, он ухмылялся во весь рот.
– Лорд Утред! Мы за тобой давно наблюдаем. Я бы мог тебя убить!
– Многие пытались, государь, – ответил я.
– Но я сегодня настроен благодушно, – весело продолжил Анлаф. – Даже жизнь твоего разведчика пощадил!
Он повернулся в седле и махнул людям на дороге. Трое из них поехали к нему, и, когда они приблизились, я разглядел, что один из них Эдрик. Руки у него были связаны за спиной.
– Он старый, как ты, – сказал Анлаф. – Ты знаком с моими спутниками?
Двоих я знал. Селлах, сын Константина и принц Альбы, угрюмо кивнул мне, а рядом с ним стоял Торфинн Хаусаклюйфр, правитель Оркнейяра, более известный как Торфинн Раскалыватель Черепов. Он держал свою знаменитую секиру на длинном топорище и хищно ухмылялся.
– Принц Селлах! – приветствовал я шотландца. – Надеюсь, твой батюшка пребывает в здравии?
– Отец здоров, – сдержанно ответил Селлах.
– Он здесь? – осведомился я, и принц просто кивнул. – Тогда передай ему привет. Надеюсь, скоро он отправится домой.
Константин не поехал выбирать поле боя, и это означало, что именно Анлаф, будучи младше его по возрасту, командует армией. И похоже, что Анлаф наиболее опасный из противников. Король растянул в улыбке свой неестественно широкий рот.
– Лорд Утред, ты пришел присоединиться к нам? – спросил он.
– Мне сдается, государь, что у тебя и так людей хватает.
– Будешь сражаться за христиан?
– Принц Селлах христианин, – напомнил я.
– Как и Овейн из Страт-Клоты. – Анлаф указал на седого мужчину, хмуро глядевшего на меня, сидя на высоком жеребце. – Кто знает, если боги даруют нам победу, может, эти люди сменят веру.
Он посмотрел на дружинников, которые подвели Эдрика к берегу.
– Ты знаком с Гиблеаханом с островов Судрейяр? – спросил Анлаф у меня.
Судрейяр – норманнское наименование кучки избитых штормами островов, если плыть дальше от дикого западного побережья Альбы. Тамошний король Гиблеахан, здоровенный детина, мрачно восседал, сгорбившись, в седле. Его черная борода ниспадала почти до пояса, на котором висел огромных размеров меч. Я кивнул, он сплюнул в ответ.
– Король Гиблеахан меня пугает, – весело заявил Анлаф. – Он утверждает, что его воины – самые свирепые в Британии. Они ульфхеднар, все до единого! Тебе известно, кто такие ульфхеднар?
– Немало мне довелось их перебить, – парировал я. – Так что да, известно.
Анлаф расхохотался:
– Мои люди – тоже ульфхеднар! И они побеждают в битвах! Мы выиграли сражение не так давно. Одолев его. – Анлаф помедлил и указал на мрачного вида человека на крупном гнедом скакуне. – Это Анлаф Сеннкайрех. Всего несколько недель назад он был королем Глимрекра, пока я не разметал его флот! Не так ли, Паршивая Башка?
Угрюмый только кивнул.
– Паршивая Башка? – тихонько переспросил я у Эгила.
– Его последний крупный соперник-норманн в Ирландии, – ответил тот так же тихо.
– Теперь Паршивая Башка и его люди сражаются за меня! – объявил Анлаф. – И тебе стоит последовать его примеру, лорд Утред, ведь я – твой король.
– Король Нортумбрии? – уточнил я, а потом рассмеялся. – Назваться королем легко, а вот стать – трудно.
– За этим дело не станет, – заявил Анлаф. – Видишь ореховые жерди? Передай послание смазливому мальчишке, величающему себя королем всей Британии. Он может встретиться здесь со мной в течение недели. Если мы победим, а так и будет, Альба перестанет платить дань. Нортумбрия будет моей. Уэссекс даст мне золото, много золота, а быть может, я заберу и его трон. И стану королем всей Британии.
– А если Этельстан не примет приглашения? – осведомился я.
– Тогда я предам саксов мечу. Сожгу ваши города, разрушу крепости, возьму ваших женщин себе на забаву, а детей обращу в рабов. Ты передашь ему это послание?
– Передам, государь.
– Когда мы уйдем, можешь перейти через реку, – проговорил Анлаф небрежно. – Но помни, что между нами перемирие. – Он посмотрел на Эдрика и приказал: – Бросьте его в реку!
– Сначала развяжите! – потребовал я.
– Ты христианин, старик? – спросил Анлаф у Эдрика, вид у которого был совершенно жалкий. Вопроса он не понял, поэтому посмотрел на меня.
– Он хочет знать, христианин ли ты, – перевел я.
– Да, господин.
– Христианин, – сообщил я Анлафу.
– Тогда пусть его Бог покажет свою силу. Бросьте старика в воду.
Один из приведших Эдрика всадников спешился. Он был верзилой, Эдрик мал ростом. Здоровяк ухмыльнулся, поднял Эдрика и швырнул в бурлящий поток. Падая, разведчик завопил, плюхнулся в бурую воду и пропал. Эгил, младший из нас, соскочил с седла, но прежде, чем он успел прыгнуть, Эдрик показался на поверхности.
– Тут не глубоко, господин! – крикнул он, выплюнув воду.
– Похоже, у его Бога есть сила, – заметил я пригорюнившемуся Анлафу. Для него это был дурной знак.
Но хотя Эдрику удалось перебраться через поток – глубина в основном оказалась по щиколотку, и только в одном месте по шею, – ему сложно было держаться на ногах. Да и на обрывистый и скользкий берег он никогда не взберется. Я обернулся к гребню и крикнул:
– Бросьте копье! Только в меня не попадите!
Из-под листьев вылетело копье, описало дугу и воткнулось в дерн в нескольких шагах от меня. Торольф сообразил, что я задумал, потому что соскочил с коня вперед меня, взял копье и протянул тупой конец брату.
– Лезь вниз, – сказал он.
Эгил спустился с обрыва, хватаясь за копье, которое держал брат, пробрался через камыши и ухватил Эдрика за шиворот:
– Пойдем!
Оба скользили в грязи, но Эдрика удалось благополучно вытащить на безопасное место, где и срезали путы.
– Прости, господин, – проговорил он, подойдя ко мне. – Я забрался слишком далеко, и проклятая девка заметила меня.
– Не важно. Ты жив.
– Ему есть что рассказать! – крикнул Анлаф, развернул коня и жестоко ударил его шпорами.
Мы стояли и смотрели, как норманны втыкают в землю ореховые жерди. Анлаф руководил ими, потом уехал, но прежде презрительно помахал нам.
– Что ты должен нам рассказать? – спросил я у Эдрика, уже закутанного в плащ Ситрика.
– Этих ублюдков тысячи, господин! Не счесть! Роятся словно пчелы. А в гавани полно кораблей – сотни две, не меньше.
– Поэтому они тебя и не убили. Анлаф хотел, чтобы мы знали.
– И они еще прибывают, – добавил Эгил.
Я отправил Эдрика на гребень, а сам со спутниками поехал вверх по течению в поисках удобного места для переправы. Кони сошли с берега, прошлепали через болотистые заросли тростника, потом через поток и наконец взобрались на поле, которое Анлаф выбрал для боя.
Я поскакал прямиком туда, где через реку был перекинут мост, и глянул на север. Если Этельстан примет вызов, то сейчас мы, по моим прикидкам, находимся в двухстах шагах от того места, где выстроится его «стена щитов». Издалека, с поросшего лесом гребня, пустошь казалась почти ровной, с небольшим подъемом к тому месту, где Анлаф соберет своих людей, но с дороги склон выглядел более крутым, особенно слева от меня: здесь пересеченная местность поднималась к западу. Плотная масса воинов, атакующая вниз по склону, обрушится на левое крыло Этельстана с силой молота Тора.
– Я давно молюсь, чтобы мне никогда уже больше не стоять в «стене щитов», – угрюмо сказал я.
– Тебе и не придется, – отозвался Финан. – Ты будешь сидеть на своей чертовой лошади и говорить нам, что делать.
– Потому что я стар?
– Мне это озвучить?
– Тогда я скажу, что и ты тоже стар.
– Я ирландец. Мы умираем в бою.
– А живете, слишком много болтая, – урезал его я.
Мы погнали коней вверх по дороге, пока не достигли невысокого гребня, и тогда развернулись, обозревая поле с высоты. Отсюда будут смотреть силы Анлафа, и я попытался представить широкую долину, заполненную саксонской «стеной щитов».
– Очевидно, в этом и состоит его замысел, – проговорил я.
– В ударе на правом фланге? – предположил Эгил.
– Вниз по крутому склону, – добавил Торольф. – Он сомнет левое крыло Этельстана и повернет в центр.
– И начнется бойня, – подхватил Ситрик. – Потому что мы окажемся зажатыми между двух рек.
Он кивнул на поросшую камышом ложбину, выдававшую речушку поменьше, которая будет на левом фланге Этельстана. Эта речушка впадала в реку, и русла обоих потоков четко обозначали заросли тростника по их берегам. Реки сливались под углом к западу от узкого моста, через который проходила дорога на Сестер.
– Грунт болотистый, – проворчал Финан.
– И если армия Этельстана дрогнет, – сказал Эгил, – мы окажемся в западне между двумя потоками. И это будет обычная резня.
– Поэтому Анлаф и выбрал это место, – подытожил я.
По моим предположениям, Этельстан построит «стену щитов» шириной шагов в шестьсот между двумя реками. Это будет длинная «стена», потребуется выставить по тысяче воинов в каждую шеренгу, но если сдвинуть ее дальше, в направлении слияния потоков, это расстояние уменьшится. Река слева от нас, та, через которую мы только что перебрались, была глубже и шире. Глядя на нее, я размышлял, как бы повел бой на месте Анлафа и насколько уверенным я бы себя чувствовал. Он полагает, что сумеет прорвать фронт армии Этельстана ударом прославленных воинов-волков, пробиться в тыл саксонской линии и прижать ее к более глубокой из рек.
– Этельстану не стоит принимать вызов, – буркнул Торольф.
– В таком случае он лишится Сестера, – возразил я. – Леоф и двух дней не продержится.
– Тогда Этельстан сразится с ублюдком где-нибудь в другом месте, разобьет и вернет Сестер.
– Нет, на месте Этельстана я принял бы вызов.
Никто не ответил, все только смотрели на расставленную Анлафом ловушку.
– Они атакуют по всему фронту «стены щитов» Этельстана, – продолжил я. – Но лучшие свои силы Анлаф расположит справа. Они окажутся на возвышенности, поэтому ударят вниз по склону с намерением прорвать левый фланг Этельстана и прижать остаток его войска к более широкому из потоков.
– Там и произойдет резня, – подтвердил Эгил.
– И еще какая, – согласился я. – Вот только кто кого будет резать? На месте Этельстана я бы позволил Анлафу оттеснить мой левый фланг.
Спутники молча смотрели на меня, но на лицах их читалось сомнение. У всех, кроме Финана, глядевшего с усмешкой.
Тягостное молчание нарушил Торольф:
– У них будет численный перевес?
– Скорее всего, – ответил я.
– Определенно, – мрачно заявил Эгил.
– И Анлаф не дурак, – продолжил Торольф. – Он поставит справа лучших своих воинов, ульфхеднар.
– Я бы так и сделал, – согласился я, надеясь в глубине души, что мои люди займут место не на левом крыле войска Этельстана.
Торольф мрачно посмотрел на меня:
– Господин, это свирепые бойцы. Никто не смог побить их в Ирландии.
– И они оттеснят строй Этельстана к потоку, – сказал я. – И наши войска окажутся заперты здесь.
– Заперты и перебиты, – уныло проговорил Торольф.
– Но ты ведь считаешь, что мы можем победить, – обратился ко мне Финан, все еще усмехаясь. Он посмотрел на Торольфа. – Обычно ему это удается.
– Ну так расскажи нам, – вставил Эгил.
– План Анлафа вполне очевиден, – начал я. – Как очевидно и то, что этот план сулит победу. Вот только едва ли он заглядывает дальше этого. Анлаф рассчитывает выиграть сражение одной мощной атакой, одним жестоким ударом своих отборных воинов по левому флангу Этельстана. Что произойдет, если его замысел не удастся?
– И что же? – спросил Эгил.
– Мы одержим победу, – сказал я.
Но победа будет зависеть от того, согласится ли со мной Этельстан.
И при любом раскладе Ситрик, Эгил и Торольф говорили правду. Это будет бойня.

Глава 13

– Самонадеянный ублюдок! – воскликнул Этельстан сердито. – Он бросает вызов мне!
Этот разговор происходил спустя два дня, которые я потратил на поиски короля. Нашел его на римской дороге, ведущей на север вдоль границ валлийских государств. Его армия встала на ночевку, и Этельстан отдыхал в своем нарядном шатре посреди обширного пространства из шалашей и стреноженных коней. С ним были епископ Ода, двоюродный брат принц Эдмунд и с полдюжины олдерменов. Все они хмуро смотрели на клочок льняной материи, на котором я угольком начертил схему выбранного Анлафом поля боя.
– Королям зачастую свойственна самонадеянность, – сухо заметил я.
Он бросил на меня резкий взгляд, уловив мой намек на его попытку взять Беббанбург.
– Мы не обязаны принимать вызов, – буркнул Этельстан.
– Разумеется, государь.
– И что будет, если мы его не примем?
– Анлаф осадит Сестер, – предположил я. – И разорит большую часть Северной Мерсии.
– Мы достаточно близко, чтобы помешать этому, – выпалил король.
– Для этого тебе придется дать ему бой, – напомнил я. – Где? Под стенами Сестера? Но сначала нужно добраться до города. Первое, что сделает Анлаф, – это разрушит мост через Ди, вынудив тебя предпринять по меньшей мере двухдневный обходной марш вглубь страны, и это даст ему дополнительное время.
– Леоф удержит в город.
– Леоф уже напустил в штаны.
Этельстан посмотрел на меня с недовольством. На сей раз никаких перехваченных золотым шнурком косиц у него не было, да и оделся он во все темное.
– Сколько людей у Анлафа? – Он задавал мне этот вопрос в третий раз.
– По моим прикидкам, тысячи три. – Я предполагал, что воинов у Анлафа значительно больше, но не стоило сейчас раздувать страхи Этельстана. – Их много, и скотты все еще прибывают.
– На кораблях! Почему наш флот им не мешает?
Никто не ответил на этот вопрос, потому что Этельстан и сам прекрасно знал причину. Его корабли до сих пор стояли в Сэферне. Даже если бы ему удалось вывести их в море, судов было слишком мало, чтобы противостоять громадному флоту Анлафа.
– По меньшей мере три тысячи, – безжалостно продолжил я. – И без сомнения, дружины еще подтягиваются с островов и из Ирландии.
– Но у меня людей будет еще больше, нужно лишь подождать.
– Государь, у тебя их достаточно, – тихо сказал я.
– Меньше, чем у него! – сердито возразил он.
– У твоего деда при Этандуне было меньше воинов, чему у врага, – заметил я. – Однако он победил.
– О чем мне не устает напоминать Стеапа.
– Стеапа! Он с тобой?
– Настоял на поездке. – Этельстан нахмурился. – Но он старый! Как ты!
– Стеапа, – с нажимом произнес я, – один из величайших воинов, каким может похвастаться Уэссекс.
– Так говорят.
– Государь, ну так прислушайся к нему! Воспользуйся его помощью!
Этельстан поерзал в кресле:
– А к тебе мне прислушаться стоит?
– Ты король. Тебе решать.
– И дать этому самонадеянному ублюдку бой на поле, им самим выбранном?
– Он выбрал поле, дающее ему преимущество, – осторожно заметил я. – Однако оно дает нам хороший шанс разбить его.
Со времени моего появления в шатре никто, кроме нас двоих, не произнес ни слова: ни люди Этельстана, ни Финан, единственный, кто сопровождал меня. Я пошел на юг всего с шестью спутниками, оставив Эгила, Торольфа и Ситрика в Сестере, а Финана выбрал, потому что он носил крест и нравился Этельстану.
Теперь Финан улыбнулся.
– Государь, ты прав, – сказал ирландец спокойно. – Анлаф самонадеян, а еще свиреп, но это человек не великого ума.
Этельстан кивнул:
– Продолжай.
– Свои войны в Ирландии он выигрывал при помощи мощных ударов, используя более многочисленную, чем у врагов, армию. Анлаф знаменит сеющими страх атаками ульфхеднар и жуткой резней. Люди его боятся, и он полагается на это, ведь испуганный человек уже наполовину побежден. Анлаф хочет, чтобы ты принял навязанную им битву, потому что видит шанс разбить тебя.
Финан указал на тряпицу, разрисованную грубыми угольными линиями.
– Он рассчитывает сломить левое крыло твоего войска и окружить остальную армию и заставить реку течь кровью.
– Тогда с какой стати мне давать ему этот шанс? – спросил Этельстан.
– Он не видит ничего дальше своих желаний, – сказал Финан, по-прежнему мягко и рассудительно. – Он знает, что его план сработает, поэтому другой ему не нужен. Сейчас он пьет эль в какой-нибудь усадьбе в Вирхелуме и молится, чтобы ты поступил по его воле, потому что мечтает стать не королем Нортумбрии, а властелином всей Британии. Это все, чего хочет.
Было тихо, если не считать пения где-то в лагере Этельстана. Молчание нарушил принц Эдмунд, остававшийся, покуда Этельстан не женился и не родил сына, наследником престола:
– Но, отказавшись от выбранного Анлафом поля боя, мы можем подыскать его сами. А если это место окажется выгоднее для нас?
– Где, лорд принц? – спросил Финан. Я предоставил говорить ирландцу, так как чувствовал, что раздражаю Этельстана. – Если мы не прибудем в Сестер в течение пяти ближайших дней, мост через Ди будет уничтожен. Леоф сдаст город, потому что Анлаф предложит ему подходящие условия. Затем вражеская армия войдет в Мерсию. Мы погонимся за ней, и выбирать поле боя снова будет Анлаф. Вот только новый выбор может предоставить ему еще большие преимущества.
– Или нам удастся заманить его где-нибудь в ловушку, – заявил Этельстан.
– Возможно, государь, – очень терпеливо согласился Финан. – Или он заманит тебя. Но уверяю, есть хороший шанс разбить его в Вирхелуме.
– Ха! – усмехнулся Кёнвульф, восседавший среди собратьев-олдерменов. Он со злобой смотрел на меня. Я улыбнулся ему, что только сильнее его распалило.
Этельстан не обратил на него внимания.
– Ты утверждаешь, что командует союзниками Анлаф, а не Константин?
– Анлаф выбрал то поле, – сказал я.
– И Константин это позволяет?
– Похоже, что так, государь.
– Почему? – Он задал вопрос с возмущением, будто его оскорбило согласие Константина удовольствоваться подчиненной ролью.
– Государь, у Анлафа репутация воина, – ответил вместо меня Финан. – Он не проиграл ни одной битвы, а участвовал во множестве. Константин, король хотя и мудрый, но такой славы не снискал.
– Не проиграл ни одной битвы! – повторил Этельстан. – И ты считаешь, что нам удастся побить его в месте, им самим выбранном?
Ирландец улыбнулся:
– Государь, нам по силам его одолеть, потому что мы знаем его план. Выходит, готовы к его действиям.
– На словах это все просто, – сердито заявил Кёнвульф. – Однако у Анлафа численное преимущество и выбранное им поле. Принять вызов будет безумием!
– Мы можем сразиться с ним где-то еще, – терпеливым тоном продолжил Финан. – Но в Вирхелуме нам хотя бы известен его план.
– Это ты думаешь, что известен!
– А эти ульфхеднар? – впервые заговорил Этельвин, еще один из олдерменов. – Они внушают мне тревогу.
Я заметил, что остальные согласно закивали.
– Вам не приходилось сражаться с ними, – сказал я. – А мне приходилось. Убивать их легко.
– Легко?! – огрызнулся Кёнвульф.
– Ульфхеднар мнят себя неуязвимыми. И прут в атаку, как безумные. Они внушают страх, но прими первый удар такого воина на щит и вспори ему брюхо саксом, и он умрет, как любой другой человек. Я убил их предостаточно.
Этельстан скривился от такой похвальбы.
– Где бы мы ни сразились с Анлафом, будь то в Вирхелуме или в другом месте, нам все равно придется иметь дело с ульфхеднар, – сказал он, отметая возражения Этельвина. Потом посмотрел мне в глаза. – Почему ты так уверен, что мы победим в Вирхелуме?
Я помедлил, преодолевая соблазн выдумать фантастическую историю, способную его убедить. Эта история могла быть о втором короле по имени Анлаф, правителе Глимрекра, которого первый Анлаф презрительно называл Паршивой Башкой и который вынужден был сражаться со своими людьми на стороне обидчика. Я хотел намекнуть, что его воины будут стоять не так упорно, и, обратив их в бегство, мы прорвем линию Анлафа, но мне самому в это не верилось. Дружинники из Глимрекра будут драться за свою шкуру так же яростно, как любые другие. Вместо этого я встретил взгляд Этельстана:
– Потому что мы сумеем прорвать их «стену щитов», государь.
– Как? – возмущенно потребовал сообщить Кёнвульф.
– Тем же самым образом, каким я прорывал другие «стены щитов», – презрительно бросил я.
Повисла гнетущая тишина. В моем тоне угадывалась самонадеянность, но никто из присутствующих не решался меня в ней упрекнуть. Я прорывал «стены щитов», и они это знали. Как знали и то, что на моем счету битв больше, чем у любого из них. Они ничего не сказали, лишь посмотрели на Этельстана, который хмуро уставился на меня. Думается, он подозревал, что я уклонился от прямого ответа.
– Если мы будем сражаться в Вирхелуме… – проговорил он медленно. – То решение необходимо принять сегодня ночью?
– Если ты хочешь вовремя успеть в Сестер, то да, – подтвердил я.
Этельстан все еще смотрел мне в глаза. Просто смотрел. И молчал, как и все прочие. Я смотрел на него. Решение оставалось за ним, и король понимал, что от этого решения зависит его трон. Как понимал и то, что Финан говорил от моего имени, и наша уверенность интриговала его.
– Задержись, лорд Утред, – заявил он наконец. – А остальным стоит немного поспать.
– Но… – заикнулся было Этельвин.
– Вон! – рявкнул Этельстан. – Уходите все!
Дождавшись, когда другие уйдут, он наполнил вином два кубка и дал один мне.
– Ты встречался с Анлафом, – ровным голосом произнес он.
– Встречался.
– Он предлагал тебе сражаться за него?
– Разумеется.
– Откуда мне знать, что ты не согласился?
– Потому что я дал клятву оберегать тебя. И никогда не нарушал ее.
Я сидел, потягивая вино, казавшееся мне кислым, а Этельстан расхаживал взад и вперед по толстым коврам.
– Этельвин говорит, что мне не следует доверять тебе.
То был новый олдермен, человек, которого я не знал и который никогда не стоял рядом со мной в «стене щитов».
– Элдред давал тебе тот же совет, – ответил я резко. – Равно как Ингильмундр.
Он поморщился, продолжая расхаживать.
– Я хотел стать королем, – пробормотал он.
– А я тебя им сделал.
Этельстан пропустил эти слова мимо ушей.
– Я хотел быть королем, как мой дед. Что делает правителя хорошим?
– Он думает сначала о других, а потом о себе. И он обладает умом. Как ты.
Он остановился и повернулся ко мне:
– Ты убил Элдреда. – Это было утверждение, а не вопрос.
Я поколебался с удар сердца, потом решил, что пришло время быть честным.
– Да.
Этельстан скривился:
– Зачем?
– Чтобы защитить тебя. – Я не добавил, что защищал его от дурного совета. Ему это и так было известно.
Он задумчиво нахмурил лоб:
– Значит, это ты породил эту войну. Полагаю, ты и Гутфрита убил?
– Убил, – подтвердил я. – Вот только эта война разразилась бы вне зависимости от того, погибли Элдред и Гутфрит или остались живы.
Этельстан кивнул.
– Полагаю, так, – спокойно проговорил он, потом с осуждением посмотрел на меня. – У тебя теперь Мороз.
– Мороз?
– Жеребец. Я дал его лорду Элдреду.
– Щедрый дар, – ответил я. – Я назвал его Сновгебланд. Хочешь забрать коня?
Король покачал головой. Казалось, мое признание удивительным образом не потрясло его, но, думается, он давно подозревал, что это я убил Элдреда, да к тому же у него хватало проблем посерьезнее.
– Я опасался, что после смерти Гутфрита ты займешь трон Нортумбрии.
– Я?! – Мне не удалось сдержать смех. – С какой стати мне этот хомут?
Этельстан вышагивал по коврам, время от времени бросая взгляд на клок материи. Наконец он остановился и внимательно посмотрел на него.
– Боюсь, что Бог подвергает меня каре, – пробормотал он.
– За что?
– За мои грехи, – спокойно ответил король.
– Бог позволил тебе стать правителем, – с нажимом сказал я. – Позволил заключить мир с Хивелом, вторгнуться в Шотландию. И Он помог тебе закончить то, что начал твой дед.
– Почти закончить. И однажды я могу потерять все. Возможно, таково наказание Божье?
– Зачем твоему Богу способствовать победе Анлафа?
– Чтобы покарать меня за гордыню.
– Анлаф тоже гордец.
– Его сотворил дьявол.
– В таком случае твоему Богу полагается сражаться с ним и уничтожить его.
Этельстан снова принялся расхаживать.
– Константин – добрый христианин.
– Тогда почему он заключил союз с язычником?
Король остановился и криво усмехнулся:
– Я, похоже, сделал то же самое.
– С язычниками, – поправил я. – Со мной и Эгилом Скаллагримрсоном.
– Он будет драться на нашей стороне?
– Да.
– Слабое утешение, – проговорил Этельстан.
– Сколько у тебя воинов?
– Немногим более тысячи западных саксов, – ответил король. – И шестьсот мерсийцев. Сюда, разумеется, нужно добавить твоих людей, да и подкрепления подходят ежедневно.
– Фирд? – спросил я. Фирд – ополчение, войско хлебопашцев, лесников и селян.
– Около тысячи. Но бог весть какой от них будет толк в сражении.
– Даже с фирдом у тебя, скорее всего, окажется меньше людей, чем у противника, – заметил я. – И все-таки ты можешь победить.
– Как? – резко спросил он. – Сражаясь более яростно, чем враги?
– Сражаясь умнее их, – ответил я и, взяв уголек, начертил на куске материи несколько новых линий, попутно объясняя, что к чему. – Вот так ты можешь победить, – подвел я черту.
Он всматривался в грубый рисунок.
– Почему ты не показал этого Этельвину и прочим?
– Потому что, если дюжина людей знает твой план боя, каждый из них расскажет еще дюжине и так далее. Сколько пройдет времени, прежде чем об этом узнает Анлаф?
Король кивнул в знак согласия, все еще разглядывая схему.
– А если я проиграю? – тихо спросил он.
– Тогда Инглаланда не будет.
Этельстан продолжал смотреть на изменения, нарисованные мной на карте.
– Архиепископ Вулфхельм твердит, что Богу угодно было сделать меня королем, – спокойно проговорил он. – Иногда я забываю об этом.
– Доверься своему Богу, – посоветовал я. – И верь в своих воинов. Они сражаются за свои дома, жен и детей.
– Но дать бой в месте, выбранном Анлафом…
– Побив его на им самим выбранном поле, ты унизишь его, докажешь, что ты и правда тот, кем себя именуешь: Monarchus Totius Brittaniae. 
По его губам пробежала улыбка.
– Взываешь к моей гордости?
– Гордость – хорошее качество для воина, – ответил я.
Он посмотрел на меня, и на удар сердца я увидел перед собой ребенка, которого растил, ребенка, постоянно опасающегося за свою жизнь, но при этом не теряющего храбрости.
– Ты в самом деле думаешь, что мы можем победить? – спросил Этельстан.
Я не посмел выказать свои сомнения и похлопал по карте на ткани:
– Следуй моему совету, государь, и к концу месяца ты станешь монархом всей Британии, а реки Вирхелума побагровеют от крови твоих врагов.
Он помедлил, потом кивнул:
– На рассвете ты отправишься в Сестер. Перед твоим отъездом я сообщу о своем решении.
Я вышел в ночь, но, прежде чем опустить полог шатра, оглянулся и увидел, что король стоит на коленях и молится.
Начинался дождь.

* * *

На следующий день вместе с нами поехал Стеапа. Выглядел он старым. Это по-прежнему был великан с устрашающим лицом и видом воина, готового по малейшему поводу применить силу. При первой нашей встрече я его испугался, но потом уяснил, что за мрачной внешностью скрывается добрая душа. Его волосы и борода побелели, скуластое лицо испещрили глубокие морщины, но на коня он по-прежнему садился легко и все еще носил огромный меч, с которым начал свою жизнь истребителя врагов Альфреда.
– Этот клинок должен был убить и тебя, – прогудел Стеапа, когда мы поздоровались.
– Ничего у тебя не вышло, – возразил я. – Ты всегда был слишком медленным. Передвигался как стог сена.
– Я просто давал тебе шанс.
– Забавно, но я делал тоже самое.
Мы сошлись в поединке в далекие времена короля Альфреда. Тот бой должен был доказать мою вину или невиновность, но его прервало появление захватчиков Гутрума. Поединок мы не закончили, но я так и не забыл страха, пережитого в схватке против Стеапы, даже когда мы стали друзьями.
– Может, нам лучше завершить тот бой? – предложил я. – Тебя теперь легко победить: ты старый и неповоротливый.
– Старый? Я?! Ты себя-то видел?! Выглядишь ты так, словно собака тебя пожевала, а потом выплюнула.
Он ехал с нами, поскольку Этельстан промучился со своими сомнениями всю ночь и послал Стеапу посмотреть на выбранное Анлафом поле.
– Если Стеапа согласится с тобой, – сообщил мне король на рассвете, – то передай Анлафу, что мы встретимся с ним там.
Я не спорил. Решение, как ни крути, оставалось за Этельстаном, и удивился я только тому, что в спутники нам он выбрал Стеапу. Я ожидал одного из молодых олдерменов, но у короля имелись веские причины.
– Стеапа побывал в большем числе битв, чем любой из нас, – сказал Этельстан тогда на заре. – Повидал столько же сражений, сколько и ты! Он хорошо разбирается в местности и сможет противостоять тебе, если поле не понравится.
– И если ты не согласишься? – спросил я у Стеапы по пути на север.
– Тогда мы побьем ублюдков в каком-нибудь другом месте. Но я в любом случае рад убраться оттуда. – Он мотнул седой головой в сторону лагеря Этельстана. – Слишком много чертовых церковников и выскочек-лордов, которые считают, будто они не дерьмом, а лавандой испражняются.
Этельстан должен был последовать за нами до реки Ди и ждать там мнение Стеапы относительно поля боя. Если полоса земли между потоками в Вирхелуме не понравится Стеапе, Этельстан разрушит римский мост через Ди, предоставит Сестер собственной судьбе и уйдет на восток, искать другое место, чтобы дать отпор захватчикам.
– Где бы ни довелось нам биться с этими ублюдками, дельце будет кровавым, – сказал Стеапа.
– Точно.
– Никогда не любил сражаться против норманнов. Чокнутые мерзавцы.
– Думаю, им против тебя сражаться тоже не доставляло удовольствия, – заметил я.
– К тому же я слышал, что ирландские норманны используют стрелы.
– Это так, – коротко подтвердил Финан.
– Как и мы, – вставил я.
– Но у Анлафа лучников больше, – сказал Финан. – Луки у них в ходу. Они ставят лучников за «стеной щитов», и с неба обрушивается дождь из стрел. Так что головы вниз, щиты вверх.
– Господи, – буркнул Стеапа.
Я знал, о чем он думает. Желания стоять в еще одной «стене щитов» у него было не больше, чем у меня. Всю нашу долгую жизнь мы сражались: с валлийцами, другими саксами, скоттами, данами, норманнами, а теперь нам противостоял союз скоттов, данов и норманнов. Это будет жестокая схватка.
Христиане твердят, что нужно хранить мир, что мы должны расплавить наши мечи и перековать их на орала, вот только не видел я еще такого христианского короля, который сунул бы свой клинок в горнило. Сразившись с Анлафом, будь то в Вирхелуме или в глубине Мерсии, мы столкнемся с воинами Константина и Овейна из Страт-Клоты, а ведь они почти все христиане! Попы с обеих сторон будут взывать к их пригвожденному Богу, молить Его о помощи, просить о возмездии и победе, и все это для меня было лишено смысла. Допустим, Этельстан преклонил колени перед Богом, но то же сделает и Константин, а также Овейн. В самом ли деле их пригвожденному Господу важно, кто правит Британией?
Обо всем этом я размышлял, пока мы гнали коней на север, следуя римской дороге. Все это время нас поливал ливень, что принес холод с Валлийских гор. Интересно, что на уме у валлийцев? Я не сомневался, что Анлаф засылал послов к Хивелу и к мелким королям. Бесспорно, у них хватает причин не любить Этельстана, заставившего их склонить колени и платить дань. Тем не менее, по моим соображениям, Хивел ничего не предпримет. Он может не любить саксов, но понимает, какой кошмар его ждет, если Этельстан войдет с армией в горы. Хивел даст северянам и скоттам сражаться со старым врагом и, если победят союзники, прихватит у саксов земли, сколько сможет, а если верх возьмет Этельстан, будет посмеиваться из-за границы и собираться с силами.
– Ты задумался, – с укором проворчал Финан. – Мне знакомо это выражение лица.
– Лучше не думать, – заметил Стеапа. – От этого одни беды.
– Пытаюсь понять, почему мы воюем, – признался я.
– Подлые мерзавцы хотят заполучить нашу страну, – возразил Стеапа. – Поэтому мы должны их убивать.
– Разве не было войн прежде, чем пришли мы, саксы? – спросил я.
– Были, ясное дело, – не сдавался Стеапа. – Глупые ублюдки враждовали друг с другом, потом с римлянами, а когда те ушли, обратились против нас. И если они побьют нас – вот только этого не будет, – то снова начнут истреблять друг друга.
– Значит, это никогда не закончится.
– Господи, ну у тебя и настроение! – простонал Финан.
Я думал о «стене щитов», этом воплощении неразбавленного ужаса. Детьми, внимая песням в пиршественных залах, мы мечтали поскорее вырасти и стать воинами, облачиться в шлем и кольчугу, обзавестись внушающим страх мечом, густо унизать предплечья браслетами и слушать, как поэты воспевают наши подвиги. Но на самом деле это жуть, дерьмо, крики, стоны и смерть. В сказаниях про это ни слова, там все выглядит возвышенно. Мне довелось стоять во множестве «стен щитов», и теперь решался вопрос, придется ли мне встать в еще одну, самую большую и, как я опасался, самую страшную.
Wyrd bið ful ãræd. 

* * *

До Сестера мы добрались к исходу следующего дня. Леоф при встрече сначала обрадовался, потом перепугался, когда я сообщил, что битва в Вирхелуме еще может состояться.
– Нельзя ее давать! – заверещал он.
– Почему?
– А если он победит?
– Мы умрем, – грубо сказал я, – но решение пока не принято.
– Что, если король решит дать бой в другом месте?
– Тогда тебе придется удерживать Сестер до тех пор, пока не явится подмога.
– Но… – начал было он.
– У тебя здесь семья? – резко спросил Стеапа.
– Жена, трое детей.
– Хочешь, чтобы их изнасиловали и обратили в рабство?
– Нет!
– Тогда удерживай город.
На следующее утро, под непрекращающейся моросью, мы отправились на север, к выбранному Анлафом полю. Стеапа все еще сердился на Леофа.
– Болван трусливый, – ворчал он.
– Его можно заменить.
– Неплохо бы. – Некоторое время он ехал молча, потом широко улыбнулся мне. – Рад был повидаться с Бенедеттой! – Ему довелось встретиться с ней в Сестере.
– Помнишь ее?
– Еще бы! Такую женщину не забудешь. Всегда сочувствовал ей – такая женщина не должна быть рабыней.
– Она не рабыня больше.
– Но ты на ней не женился?
– Итальянские суеверия помешали, – отозвался я.
Стеапа расхохотался:
– Главное, что она ложе с тобой делит!
– А ты как? – задал вопрос я, зная, что его жена умерла.
– Во всяком случае, один не сплю. – Он кивнул в направлении большего из двух потоков. – Это та река? – осведомился он.
– Прямо позади нее ты можешь увидеть ореховые жерди.
– Получается, мост будет у нас за спиной.
– Да.
Он погнал коня к мосту из обтесанных дубовых бревен, уложенных между высокими берегами. Ширина его позволяла проехать только небольшой крестьянской телеге. Стеапа остановился на мосту и обвел взглядом поток, отметив глубину русла и заросли камыша по берегам. Он недовольно хмыкнул, но ничего не сказал, только повернулся и посмотрел на ближайшие ореховые жерди, воткнутые в землю шагах в ста к северу, откуда начинался пологий подъем к невысокому гребню. С первого взгляда поле представало крайне неудачным выбором для битвы: выгодные позиции на высоте находились в распоряжении врага, а мы оказывались зажатыми на болотистой местности между обрывистыми берегами потоков.
Стеапа повел коня дальше к ореховым жердям. Нас сопровождали Финан, Эгил, Торольф, Ситрик и дюжина воинов. Двое держали сырые ветки с облетающими осенними листьями.
– Надо думать, эрслинги наблюдают за нами? – Стеапа кивнул в сторону деревьев на западном гребне.
– Наверняка.
– Что там? – Он указал туда, где на вершине гребня виднелся разрушенный частокол.
– Бринстэп, усадьба.
– Там люди Анлафа?
– Были, – ответил Эгил. – Но позавчера ушли.
– Возможно, уже вернулись, – уныло проговорил Стеапа. Он поехал дальше, ведя нас вдоль размеченного ореховыми жердями гребня, на котором Анлаф рассчитывал поставить свою «стену щитов».
– Он держит нас за дураков, если думает, что мы согласимся на это место, – возмутился он.
– Этельстан ему и так представляется ветреным простаком.
Стеапа фыркнул, потом повел скакуна на запад, к высшей точке гребня.
– Так ты полагаешь, Анлаф нанесет удар вниз по склону? – спросил он, глядя на мост.
– Да.
– Я тоже, – произнес он после недолгого раздумья.
– И атаку также поведет по всей линии.
Стеапа кивнул:
– Но здесь будет нанесен главный удар. Именно здесь.
– Прямиком вниз по склону, – согласился я.
Он оглядел пологий склон:
– Я бы, во всяком случае, поступил так. – Стеапа нахмурился.
Он явно думал о том, что еще может предпринять Анлаф, но с первого раза, едва я увидел это место, другой план просто не приходил в голову. Мощная атака на правом его фланге позволяла прижать войско Этельстана к более глубокому из потоков. Кому-то удастся перебраться через овраг, но в панике многие утонут, еще большее число падет под клинками, а беглецов будет преследовать и избивать конница Анлафа, основную часть которой составляют люди Ингильмундра. Это их мы видели уходящими на восток – грабить Мерсию за Сестером. Я сомневался, что Анлаф или Константин располагают значительной кавалерией: лошадей трудно и невыгодно перевозить на кораблях, выходит, для погони они используют лишь тех коней, что удалось найти в Вирхелуме. Вот только если мой нарисованный углем план воплотится в жизнь, погоня произойдет с точностью до наоборот: Анлаф будет убегать, а мы – гнаться за ним.
– Что, если главный его удар последует слева? – предположил Стеапа.
– Он прижмет нас к меньшему из потоков, который легко перейти.
– И он теряет преимущество высоты, – вставил Финан.
Стеапа нахмурился. Он знал о моем предложении Этельстану, но понимал также, что у противника может иметься собственное видение.
– Насколько умен Анлаф?
– Не глуп.
– Если мы согласимся принять бой здесь, он сочтет нас дураками.
– Будем надеяться, что он именно так и думает. Пусть считает нас самоуверенными, убежденными, будто нам по силам сокрушить его «стену щитов». Мы осыплем его издевками.
– Можешь начинать прямо сейчас, – проворчал Торольф.
Обернувшись, мы увидели, что с севера приближаются два десятка всадников. Подобно нам они несли ветви мира.
– Мне нужно время. – Стеапа погнал коня вниз по склону, где Анлаф предположительно собирался нанести самый мощный удар. Стеапа галопом проскакал по низине, где полагалось встать левому флангу «стены» Этельстана, затем повернул, следуя берегу реки. Я видел, что он осмотрел малую речку, потом снова пришпорил скакуна, возвращаясь к нам. К этому времени я разглядел среди приближающихся всадников Анлафа, Константина и Ингильмундра. Мы ждали.
– Выродок, – прорычал Стеапа, глядя на конных.
– Ингильмундр?
– Вероломный мерзавец. – Стеапа сплюнул.
– Ему-то известно, что Этельстан не дурак.
– За исключением того, что сам он его дурачил достаточно долго.
Когда всадники подъехали ближе, мы замолчали. Они натянули поводья в дюжине шагов. Анлаф широко улыбнулся:
– Лорд Утред, ты вернулся! Принес ответ короля?
– Коня прогуливаю и показываю местность лорду Стеапе.
– Лорд Стеапа… – повторил Анлаф. Ему доводилось слышать о нем, но как о человеке из дедовских времен. – Еще один старик?
– Он говорит, что ты старик, – перевел я Стеапе.
– Передай ему, что он эрслинг и что я вспорю ему брюхо от яиц до глотки, – сказал великан.
Переводить мне не пришлось, это сделал Ингильмундр, и Анлаф расхохотался. Не обращая на него внимания, я посмотрел на Константина. Я довольно часто встречался с ним и питал к нему уважение.
– Государь, мне жаль видеть тебя здесь. – Я склонил голову.
– У меня не было желания сюда являться, но твой король невыносим, – отозвался шотландец. – Монарх всей Британии!
– Скажем так: он самый могущественный монарх в Британии, – предложил я.
– А вот это, лорд Утред, мы здесь и решим.
Говорил Константин надменно, но я угадывал толику сожаления в его голосе. Он был слишком стар, вероятно на несколько лет моложе меня, его суровое и красивое лицо избороздили морщины, а борода поседела. Как всегда, он надел ярко-синий плащ.
– Если ты отречешься от претензий на Камбрию и уведешь своих людей обратно в Альбу, то и решать станет нечего, – предложил я.
– За исключением того, кто будет править в Нортумбрии, – возразил Константин.
– Ты позволишь язычнику владеть ею? – спросил я, кивнув на Анлафа. Тот слушал Ингильмундра, переводившего наш разговор.
– Лучше язычник-союзник, чем высокомерный щенок, который держит нас вместо скотины.
– Государь, он считает тебя добрым христианином. И полагает, что все христиане Британии должны жить в мире.
– Под его властью? – Константин фыркнул.
– Под его покровительством.
– Мне покровительство саксов ни к чему. Пусть запомнят урок: Шотландию нельзя унижать.
– Тогда уходи с этой земли, – посоветовал я. – Король Этельстан идет сюда с армией, с непобедимой армией, и твое унижение станет еще большим.
– Пусть приводит свое войско, – заявил Ингильмундр на языке саксов, – наши копья проголодались.
– Что до тебя, вероломный кусок дерьма, – сказал я, – то я скормлю твой труп саксонским свиньям.
– Хватит, – буркнул Стеапа. – Ты намерен сразиться с моим королем здесь?
– Если у него достанет смелости прийти, – перевел Ингильмундр ответ Анлафа.
– Тогда продли перемирие еще на одну неделю.
После того как Ингильмундр перевел, повисла тишина. На лице у Анлафа отразилось сначала удивление, потом подозрение.
– Вы принимаете это поле боя? – спросил он наконец.
– Передай, что мы принимаем поле, – ответил Стеапа. – И побьем его здесь. Место не хуже любого другого, а армию, которую мы выставим, никто не может разбить!
– И вам нужна еще неделя? – задал вопрос Анлаф. – Чтобы вы собрали побольше народу на убой?
– Нам требуется неделя, чтобы привести сюда войско, – заявил Стеапа.
Анлаф не посмотрел на Константина, что меня удивило, а сразу кивнул.
– Неделя, считая с этого дня, – сообщил он.
– А до тех пор вы остаетесь к северу от этих ореховых жердей, а мы к югу, – добавил Стеапа, указав на линию прутьев к северу от моста.
– Согласны, – торопливо вставил Константин, видимо стремясь показать, что он на равных с Анлафом.
– Потом мы еще раз встретимся. – Стеапа развернул коня и, не произнеся больше ни единого слова, поскакал обратно к мосту.
Ингильмундр провожал взглядом едущего по пологому склону Стеапу.
– Этельстан уполномочил его принимать решение? – спросил он.
– Да, – ответил я.
– Ведь его же называют Стеапа Снотор! – Ингильмундр осклабился и перевел старую издевку Анлафу.
Тот загоготал:
– Стеапа Глупый! Через неделю свидимся, лорд Утред.
Я ничего не ответил, просто развернул Сновгебланда и поскакал следом за Стеапой, нагнав его у въезда на мост.
– Так ты согласен со мной? – спросил я.
– Если мы не сразимся с ним здесь, то потеряем Сестер, а он войдет в Северную Мерсию. Рано или поздно нам придется схватиться с ним, но он выберет холм еще выше, склон еще круче, и выиграть битву станет вдвойне труднее. Здесь не лучшее место для боя, но ты прав. Тут у нас есть неплохой шанс победить.
Копыта наших коней зацокали по мосту.
– На его стороне преимущество, – продолжил Стеапа. – И нам придется нелегко.
– Как всегда.
– Но, если Бог нам поможет, у нас есть шанс на победу. – Он перекрестился.
На следующий день Стеапа поехал на юг к Этельстану, который вел армию на север. Решение было принято: нам предстояло дать бой в Вирхелуме.

* * *

Стеапа настоял на недельном перемирии с целью дать войску Этельстана подтянуться к Сестеру, но на деле на это ушло всего три дня. К вечеру третьего в построенной Этельфлэд церкви состоялась служба. Этельстан приказал, чтобы все его командиры присутствовали и привели своих людей. Я взял только пятьдесят из моих христиан. Монахи пели, верующие кланялись, преклоняли колени и стояли. Наконец мой сын-епископ встал перед алтарем и начал проповедь.
Мне не хотелось здесь находиться, но Этельстан настоял, поэтому я расположился в задних рядах, среди отбрасываемых высокими подсвечниками теней, и приготовился выслушать все, что скажет мой сын. Он был известен ненавистью к язычникам, и я ожидал яростной брани, направленной по видимости против Анлафа, но, без сомнения, с намеком и на меня.
Но сын удивил. Он говорил о земле, которую мы защищаем: о полях и лесах, озерах и горных пастбищах. Говорил о семьях, о женах и детях. И делал епископ это хорошо: не громко, но голос его доносился до нас вполне отчетливо.
– Бог на нашей стороне! – заявил он. – Это на нашу землю пришли враги, так разве Господь может нас оставить?
Я слушал, думая про себя, что во время нашествия Этельстана на Шотландию епископы Константина вещали то же самое.
– Мы называем всю эту землю нашей по праву, – продолжил Освальд, – потому что Нортумбрия – часть Инглаланда, а мы сражаемся за Инглаланд. Да, мне известно, что Нортумбрия наводнена язычниками! – Я внутренне содрогнулся. – Но язычники есть и в Инглаланде. Епископ Ода родился язычником! Я сын нортумбрийского язычника! И тем не менее оба мы принадлежим энглийскому народу! – Голос его возвысился. – Оба мы христиане! Оба епископы! У скольких из стоящих в этой церкви были родители-язычники?
Вопрос застал всех врасплох, но постепенно стали подниматься руки, включая руку моего сына. Меня удивило число поднятых рук, но, по зрелому рассуждению, большинство воинов Этельстана было из Мерсии, а северная ее часть долгое время находилась под властью данов и заселялась ими. Мой сын опустил руку.
– Но теперь мы не разделяемся на данов и саксов, – продолжил он торжественным тоном. – И не на язычников и христиан. Все мы энглийский народ! И с нами Бог!
Хорошая получилась проповедь. Мы все тревожились. В войске Этельстана было известно, что нам предстоит сражаться на поле, выбранном врагом, и по армии гулял слух, будто бы сам Этельстан не одобрял данное Стеапой согласие.
– Чепуха, – раздраженно отмахнулся Этельстан. – Место не идеальное, но, наверное, даже лучше, чем стоило ожидать.
На следующий день после проповеди моего сына небольшим отрядом из двенадцати человек мы отправились осмотреть лесистый гребень, который должен был оказаться слева от боевой линии войск Этельстана. Я послал Эдрика и Осви разведать гребень вплоть до разрушенного частокола Бринстэпа, и они заверили нас, что в рощице за поселением врага нет. Тем временем пятьдесят других всадников разъезжали по будущему полю боя, удаляясь на север, насколько позволяли условия перемирия. На одном из них красовался приметный плащ Этельстана, а на голове сиял похожий на корону золотой обод, чтобы у врагов не осталось сомнений. Южнее оговоренной границы люди Анлафа не заходили, и я надеялся, что предпринятая Этельстаном рекогносцировка гребня останется незамеченной лазутчиками противника.
В поношенной кольчуге и помятом шлеме Этельстан выглядел как обычный воин, которому предстояло встать в «стену щитов». Он по большей части молчал, осмотрел с высоты поле боя, потом повернулся в сторону разрушенного палисада Бринстэпа.
– Кто там жил?
– Семья саксов, – сказал я. – Им принадлежала большая часть земли в округе. Продавали лес и держали овец.
– Подойдет, – сердито буркнул Этельстан, потом снова посмотрел на равнину, вдоль по которой бежала к далекому морю прямая дорога. – Норманны Эгила будут сражаться?
– Государь, они норманны и, разумеется, будут.
– Тебя я поставлю справа, – продолжил король. – Прямо напротив реки. – Он имел в виду более крупный из потоков. – Твоя задача теснить их левое крыло, заставить думать, что таков наш план.
Узнав, что мне не придется стоять на левом фланге, где ожидалась главная атака отборных бойцов Анлафа, я испытал недостойное воина облегчение.
– Мы оттесним его, но не слишком далеко, – предупредил я.
– Не слишком, – согласился он. – Возможно даже, что совсем недалеко. Просто свяжи его боем, этого довольно.
Сил у нас было меньше, чем у противника, и, выдвигаясь слишком далеко вперед, мы вынуждены будем растягивать шеренги, чтобы перекрыть пространство между потоками.
– Ты можешь сделать для меня еще кое-что, – продолжил Этельстан.
– Говори, государь.
– Нам необходимо выиграть эту битву, – заявил он. – А затем завладеть Камбрией. Нам следует жестоко покарать их! Они бунтовщики!
Он имел в виду данов и норманнов, обитавших в этом беспокойном краю и примкнувших к армии Константина по мере ее похода на юг.
– Государь, это осуществимо, – сказал я. – Но тебе потребуется очень много людей.
– Они потребуются тебе, – поправил он, потом помолчал, глядя на долину. – У олдермена Годрика не осталось наследника. – Годрика Этельстан назначил правителем северной Камбрии, и тот погиб при попытке сдержать наступление Константина. Был он молод, богат и, по слухам, отважен. Он полег в неравной битве со скоттами: щит его изрубили, а сам Годрик сражался до конца, подавая пример своим дружинникам. – Где-то двум сотням из его воинов удалось спастись. Есть, видимо, и другие выжившие. Прячутся в горах.
– Надеюсь, что так.
– Так вот я хочу, чтобы ты принял руководство над его землей и его людьми.
Я в тот миг ничего не ответил. Годрика наделили большими поместьями в Северной Камбрии, и, если они отойдут ко мне, владения Беббанбурга раскинутся от моря до моря через всю Британию. Мне придется поставить гарнизон в Кайр-Лигвалиде и в дюжине других крепостей. Я превращусь в саксонский щит против скоттов, и это не так уж плохо! Но в первый момент я ощутил и смятение.
– Государь, не так давно ты пытался отобрать у меня Беббанбург. А теперь удваиваешь мои земли?
Этельстан поморщился:
– Мне нужен сильный человек на шотландской границе.
– Старик?
– Тебе наследует сын.
– Это верно, государь.
Я заметил стервятника, описывающего круги высоко над полем боя. Птица подставила крылья легкому ветру, потом удалилась на север. Я коснулся молота, благодаря Тора за доброе знамение.
– Есть одна трудность, – снова заговорил Этельстан.
– Куда ж без этого.
– У олдермена Годрика не осталось наследника, так что хозяйка земель теперь его вдова Элдрида. Я бы мог выплатить ей возмещение за потерю владений, конечно, да серебра мало. Война пожирает его.
– Это понятно, – осторожно заметил я.
– Так что женись на ней.
Я ошарашенно уставился на него:
– У меня есть женщина!
– Но ты не женат.
– Да как сказать.
– Вы в браке? Провели какую-то языческую церемонию?
Я помялся, потом признал:
– Нет, государь.
– Вот и женись на Элдриде.
Я растерялся. Элдрида, кто бы она ни была, наверняка годится мне во внучки. Жениться на ней?
– Да мне… – начал было я, но понял, что сказать нечего.
– Я не прошу тебя делить с ней ложе, – раздраженно заметил Этельстан. – За исключением единственного раза, чтобы узаконить обряд, а потом ушли девчонку куда-нибудь и живи со своей Бенедеттой.
– Я собирался остаться с ней, – хрипло проронил я.
– Это же формальность, – отмахнулся он. – Женись на девчонке, получи ее земли и богатства, защищай север. Лорд Утред, это подарок!
– Не для юной бедняжки.
– Не имеет значения. Она обладает собственностью. И будет делать то, что прикажут.
– А если мы потерпим поражение? – спросил я.
– Не потерпим, – отрезал он. – Не имеем права. Ведь если это случится, эту девчонку пустит по кругу орда шотландцев и норманнов. И такая судьба ждет всех женщин Инглаланда. Прими дар!
Я кивнул – единственный знак согласия, на какой я в тот миг оказался способен. Потом посмотрел на долину, где через два дня нам предстояло принять бой.
Бой за Инглаланд.

Глава 14

На следующий день Этельстан вывел армию из Сестера на пустошь между гребнями. Мы встали лагерем по обе стороны от дороги, недалеко от узкого моста. По нему можно было пройти к выбранному для битвы полю. Для знати поставили шатры, но большинству из нас приходилось ютиться в шалашах из ветвей, нарубленных в роще на восточном гребне. На то, чтобы пешком добраться до лагеря и заготовить материал для построек и топливо для костров, понадобился почти весь день, и Этельстан дал войску приказ отдыхать. Вот только едва ли многие смогли уснуть. На возах доставили провизию и связки запасных копий.
На самом исходе дня из Сестера выехали пятьсот западносаксонских всадников. Они разбили лагерь несколько позади остальной армии. Ими командовал Стеапа.
– Мне вчера ночью приснился сон, – сказал он мне перед выходом из города.
– Хороший, надеюсь.
– Про Альфреда. – Великан помолчал. – Я никогда его не понимал.
– Как и многие из нас.
– Король пытался снять с себя кольчугу, да все никак не мог стянуть ее через голову. – Стеапа был явно озадачен.
– Это значит, что мы победим завтра, – уверенно заявил я.
– Да?
– Потому что его кольчуга не понадобится. – Я надеялся, что был прав.
– Такое объяснение мне в голову не приходило! – Стеапа приободрился.
Потом замялся. Я собирался сесть на Сновгебланда, и Стеапа шагнул ко мне. Я подумал, что он хочет сделать из ладоней ступеньку и помочь мне взобраться в седло, но вместо этого великан заключил меня в неловкие и могучие объятия.
– Да хранит тебя Господь, – пробормотал он.
– Увидимся завтра вечером, – отозвался я. – На поле, усеянном мертвыми врагами.
– Бог даст.
Я попрощался с Бенедеттой и присмотрел, чтобы у нее имелись добрая лошадь и толстый кошель с монетами.
– Если мы проиграем, – сказал я ей, – убирайся из города, переходи по мосту через Ди и езжай на юг!
– Вы не проиграете! – с жаром заявила она. – Я не могу тебя потерять!
Ей хотелось отправиться на поле боя, но я запретил, и она неохотно смирилась с моей волей, но не без условий. Итальянка сняла с шеи тяжелый золотой крест и сунула мне в руки.
– Надень его ради меня, – попросила она. – Он будет тебя хранить.
Я колебался. Мне не хотелось оскорблять своих богов, но я знал цену креста, подарка, полученного Бенедеттой от королевы Эдгифу.
– Носи его! – заявила женщина резко. – Он тебя сохранит, я знаю!
Я повесил крест на шею, рядом с серебряным молотом.
– И не снимай! – предупредила она.
– Не буду. Увидимся после победы.
– Так и будет, не сомневайся!
Я оставил с ней Эдрика под предлогом, что тот слишком стар для битвы, и наказал беречь ее и увезти на юг, если нас разобьют. Мы с ней поцеловались, потом я ушел. Бенедетта провожала меня глазами, полными слез. Я не сказал ей о предложенной мне Этельстаном невесте. Предложение это ошеломило меня не в меньшей степени, чем должно было, по моим соображениям, разозлить Бенедетту. Тем утром я видел мельком Элдриду, которая шла в церковь в обществе шести монахинь. Она и сама выглядела как монашка, в грубом сером балахоне с тяжелым серебряным крестом на груди. То была низенькая, пухлая девица с лицом, как мне показалось, обиженной свинки. Вот только свинка эта обладала огромным богатством.
Мы стояли лагерем к югу от моста и на следующий день собирались перейти на поле боя. У нас имелись хлеб, холодная говядина, сыр и эль. С наступлением ночи несколько раз заходил ливень. На северном берегу, за невысоким холмом на поле боя, мы видели зарево от костров наших врагов. Те пришли с юга, из Дингесмера, где стояли в гавани их корабли. Не нашлось бы в нашем войске ни одного человека, который не устремлял бы взгляда к этому далекому зареву и не пытался представить, много ли людей собралось у тех костров. Этельстан привел в лагерь три с лишним тысячи воинов, не считая фирда, от которого едва ли будет большой толк в борьбе против закаленных бойцов Анлафа. Еще у Этельстана имелись пять сотен конников Стеапы, расположившихся в двух милях позади нас, но я подозревал, что у Анлафа и Константина число воинов приближается к пяти тысячам. Кое-кто утверждал, что врагов насчитывается шесть, а то и семь тысяч, но достоверно никто не знал.
Я ужинал вместе с сыном, Финаном, Эгилом и Торольфом. Говорили мы мало, ели еще меньше. К нам подсел Ситрик, но только чтобы выпить эля.
– Когда истечет перемирие? – спросил он.
– В полночь.
– Но до рассвета они бой не начнут, – сказал Эгил.
– До исхода утра, – уточнил я.
Требовалось время, чтобы выстроить армии, а затем дать молодым идиотам послоняться между ними, вызывая врагов на поединок.
Дождь барабанил по парусине, растянутой нами на кольях нашего грубого шалаша.
– Земля будет мокрой, – мрачно заметил Финан. – Скользкой.
Никто не ответил.
– Нам надо поспать, – заявил я, хотя и понимал, что уснуть будет сложно.
Бой окажется трудным и для противника – земля будет такой же скользкой для них, как и для нас. Дождь усилился, и я молился, чтобы он не унимался и днем, потому как ирландские норманны любят использовать лучников, а ливень намочит тетивы луков.
Я обошел костры своих людей. Говорил обычные слова, напоминая, чтобы они готовились к этому бою, а отработанные часами, днями, месяцами и годами навыки спасут им завтра жизнь. Но сам знал, что, вопреки любому искусству, многие погибнут. «Стена щитов» не ведает жалости. Какой-то священник молился с частью моих христиан, и я не стал ему мешать, только велел всем поесть, выспаться, если смогут, и не трусить.
– Мы – беббанбургские волки, – увещевал их я. – Нас никто не победит.
Новый заряд ливня заставил меня податься к ярко полыхающим огням в середине лагеря. Я не ожидал боя раньше позднего утра, но ходил в кольчуге, по большей части ради тепла, которое давала кожаная поддевка. В нарядном шатре короля горели свечи, и я направился к нему. Двое стражников у входа признали меня и, поскольку меча или сакса при мне не было, разрешили войти.
– Лорд, его там нет, – предупредил один из них.
Я все равно вошел, просто чтобы спрятаться от дождя. В шатре было пусто, если не считать священника в богатой рясе. Тот преклонил колени на подушке перед переносным алтарем с серебряным распятием. Услышав мои шаги, он обернулся, и я узнал своего сына, епископа. Я остановился и едва не пошел назад к выходу, но сын встал. Вид у него был такой же смущенный, как у меня.
– Отец… – робко начал он. – Король отправился поговорить со своими людьми.
– Я делал то же самое.
Мне подумалось, что стоит остаться. Дождь наверняка загонит Этельстана обратно в шатер. У меня не было причин разговаривать с королем, разве что желание поделиться общими нашими страхами и надеждами насчет завтра. Я подошел к столу, увидел глиняный кувшин. Вино в нем не пахло как уксус, поэтому я налил себе немного в кубок.
– Не думаю, что он будет против, если я украду его вино. – Я заметил, что взгляд сына остановился на тяжелом золотом кресте у меня на шее, и пожал плечами. – Бенедетта заставила надеть. Говорит, что он будет оберегать меня.
– Непременно, отец. – Он замялся, коснувшись правой рукой своего собственного креста. – Мы можем победить?
Я впился глазами в его бледное лицо. В народе говорили, что сын похож на меня, но мне так не казалось. Он явно тревожился.
– Мы можем победить, – подтвердил я, опускаясь на стул.
– Но они превосходят нас числом!
– Мне много раз доводилось сражаться против превосходящего врага, – сказал я. – Решают не числа, решает судьба.
– Бог на нашей стороне, – заявил сын, хотя в голосе его не чувствовалось твердой уверенности.
– Вот и замечательно. – Мои слова прозвучали иронично, и я пожалел об этом. – Мне понравилась твоя проповедь.
– Я знал, что ты был в церкви. – Он помрачнел, будто усомнился в искренности похвалы. Потом, все еще хмурясь, сел на скамью. – Если они завтра победят…
– Будет бойня. Наши люди окажутся в западне между двух потоков. Кому-то удастся уйти через мост, но он узкий. Кто-то переберется через овраг, но большинство погибнет.
– Тогда зачем мы сражаемся здесь?
– Потому что Анлаф и Константин не допускают шанса нашей победы. Они уверены. И мы можем обратить эту уверенность против них. – Я помолчал. – Это будет нелегко.
– Ты не боишься?
– Перепуган до смерти. – Я улыбнулся. – Только глупец не боится перед битвой. Но мы обучили наших людей. Мы пережили много других сражений. Мы знаем, что делать.
– Как и противник.
– Разумеется. – Я отхлебнул вина. Оно оказалось кислым. – Ты еще не родился, когда я дрался при Этандуне. Дед Анлафа сражался там против деда Этельстана, и мы уступали числом. Даны были уверены в победе, мы пребывали в отчаянии.
– Победу в той битве нам даровал Господь.
– Так сказал Альфред. Что до меня, то я полагаю, мы знали, что, проиграв, лишимся своих домов и своей земли, поэтому дрались как одержимые. И победили.
– И завтра произойдет то же самое? Уповаю на это.
Он и правда был напуган, и мне подумалось: может, и лучше, что сын стал священником, потому что воин из него никогда бы не вышел.
– Мне следует быть твердым в вере, – уныло проронил сын.
– Верь в наших воинов.
В нашем лагере кое-где слышалось пение, и это меня удивило. Люди, с которыми мне довелось поговорить, с тревогой ждали завтрашнего дня, слишком мрачные, чтобы петь. Не доносилось песен и из вражеского лагеря. А тут вдруг объявилась какая-то горстка парней, устроивших бурное веселье.
– Они в приподнятом настроении, – заметил я.
– Это эль, надо полагать?
Повисла неловкая пауза. Пение приближалось. Залаяла собака, ливень барабанил по крыше шатра.
– Мне не довелось поблагодарить тебя за предупреждение в Бургеме, – проговорил я. – Если бы не оно, я потерял бы Беббанбург.
На удар сердца он смутился, не зная, что сказать.
– Дело в Элдреде, – обрел он наконец речь. – Ему хотелось стать повелителем Севера. Нехороший был человек.
– А я? – задал я вопрос с улыбкой.
Сын ничего не ответил. Он нахмурился, когда пение стало еще громче, потом перекрестился.
– Король обмолвился, что ты придумал план, который дает нам надежду. Это так? – Его тревога снова прорвалась наружу.
– Высказал некоторые соображения.
– Какие?
– Такие, о которых никому говорить нельзя. Что, если Анлаф вышлет ночью людей, чтобы взять языка, и тот окажется посвящен в тайну? – Я улыбнулся. – Это серьезно осложнит задачу твоему Богу, если Тот намерен даровать нам победу.
– Он дарует, – заявил сын, стараясь придать голосу уверенность. – Завтра Господь сотворит для нас чудеса!
– Скажи это нашим воинам, – отозвался я, вставая. – Скажи, что ваш Бог на нашей стороне. Передай, пусть не жалеют сил и твердо рассчитывают на поддержку свыше.
Я выплеснул остатки вина на ковер. Этельстан, видимо, укрылся где-то в другом месте, и мне пора было возвращаться к своим людям.
Сын тоже поднялся.
– Отец… – робко проговорил он, потом вскинул на меня глаза, в которых застыли слезы. – Прости, я так и не смог стать сыном, какого тебе хотелось.
Я был поражен его горем, смущен тем неловким чувством сожаления, охватившим нас обоих.
– Как это не стал?! – возразил я. – Ты князь церкви! Я горжусь тобой!
– Правда? – удивленно спросил он.
– Утред, – назвал я его именем, которое в гневе отобрал. – Прости и ты меня.
Я раскинул руки, и мы обнялись. Никогда не думал, что снова обниму старшего сына. И вот я прижимал его к себе, причем так тесно, что ладони мои царапали золотое и серебряное шитье его облачения. На глаза навернулись слезы.
– Будь храбр, – молвил я, не выпуская его из объятий. – А после победы приезжай к нам в Беббанбург. Прочитаешь проповедь в нашей часовне.
– С удовольствием.
– Не робей и не теряй веры. И мы победим.
Мы расстались, и я, вытирая глаза, вышел из шатра, мерцавшего от горящих внутри свечей. Я шагал мимо лагерных костров, у которых ютились промокшие под дождем люди, слышал доносящиеся из шалашей женские голоса. Все шлюхи Мерсии следовали за войском, да и уэссекские, надо понимать, тоже. Залихватское пение раздавалось теперь у меня за спиной. Напились, решил я. Когда почти добрался до своих, пение перешло вдруг в яростные крики. Ночь прорезал вопль. Послышался безошибочно узнаваемый звон клинков. Снова крики. Из оружия при мне был только нож, но я повернулся и побежал в ту сторону, где происходил беспорядок. К месту, обозначенному внезапным сполохом, устремились и другие. Королевский шатер был объят огнем, пропитанная воском ткань ярко полыхала. Вопили уже все. Воины выхватили мечи, глаза их округлились от страха. Стражники у входа в шатер были мертвы, их тела озаряло пламя горящей материи. Телохранители Этельстана, приметные благодаря алым плащам, взяли шатер в кольцо. Другие сорвали пылающую ткань.
– Они ушли! – проревел кто-то. – Ушли!
Отряду воинов Анлафа удалось пробраться в лагерь. Именно они распевали, изображая из себя пьяных. Расчет строился на том, чтобы убить Этельстана и тем самым вырвать у армии сердце накануне битвы, но Этельстана в шатре не оказалось. Вместо этого убийцы нашли там епископа.
Этельстан подошел к остаткам шатра.
– Куда часовые смотрели? – сердито спросил он у одного из спутников. Потом заметил меня. – Лорд Утред, мои соболезнования.
Мой старший сын лежал мертвым. Изрубленный мечами, в обагренном кровью епископском одеянии. Тяжелый нагрудный крест украли. Его тело вытащили из горящего шатра, но слишком поздно. Я опустился на колени и коснулся его лица, совершенно нетронутого и странно умиротворенного.
– Мои соболезнования, – повторил Этельстан.
Какое-то время я не мог вымолвить ни слова, но потом справился с собой:
– Государь, мы с ним сегодня заключили мир.
– Тогда завтра мы объявим войну, – произнес Этельстан сурово. – Беспощадную войну. И отомстим за его смерть.
Завтра Господь сотворит для нас чудо? Вот только мой старший сын был мертв, и пока я шагал к своим людям, свет лагерных костров расплывался у меня перед глазами.

* * *

Рассвет. Среди деревьев пели птицы, как если бы начинался совершенно обычный день. Дождь за ночь ослабел, хотя, когда я вылез из шалаша, меня встретила морось. Суставы ныли, напоминая про возраст. Иммара Хергильдсона, молодого дана, которого я спас от петли, рвало рядом с потухшим костром.
– Пил ночью? – спросил я, пинком отогнав собаку, норовившую подъесть блевотину.
Он только потряс головой. Вид у него был бледный и испуганный.
– Ты будешь стоять в «стене щитов», – сказал я ему. – Ты знаешь, что делать.
– Да, господин.
– Им тоже страшно, – продолжил я, кивнув на север, где за невысоким холмом находился лагерь врагов.
– Да, господин, – неуверенно отозвался дан.
– Главное, следи за низкими ударами копья, – напомнил я ему. – И не опускай щит.
За ним отмечалась такая склонность во время тренировок. Человек во второй шеренге противника колол копьем на уровне щиколотки или лодыжки, и естественной реакцией Иммара было опустить щит, но тем самым он открывался для удара мечом в горло или в грудь.
– С тобой все будет хорошо, – пообещал я.
Мой слуга Алдвин принес мне кубок с элем:
– Господин, есть хлеб и бекон.
– Поешь. – У меня самого аппетит пропал.
Подошел мой сын, теперь уже единственный. Лицо у него тоже было бледным.
– Это был Ингильмундр, – сообщил он.
Выходит, это Ингильмундр проник в наш лагерь и убил моего старшего сына.
– Откуда известно?
– Его узнали.
Вполне понятно и логично. Ингильмундр, высокий красивый норманн, давший Этельстану клятву верности, изображавший из себя христианина и получивший земли в Вирхелуме, вступил в тайный союз с Анлафом. Под покровом темноты он повел отряд воинов. Ингильмундр знал армию Этельстана, говорил на нашем языке и пришел среди ненастной ночи, чтобы убить короля, в надежде обезглавить и устрашить нас. Вместо этого убил моего сына и сумел улизнуть в разразившемся хаосе.
– Это плохой знак, – пробормотал я.
– Добрый, отец.
– Почему добрый?
– Нанеси он удар несколькими минутами раньше, ты бы погиб.
Я провел бессонную ночь, размышляя об этом.
– Мы с твоим братом помирились вчера, – сообщил я Утреду.
Мне вспомнились наши объятия и то, как он молча плакал у меня на плече.
– Я был плохим отцом, – негромко сказал я.
– Нет!
– Теперь слишком поздно, – отрезал я. – Мы убьем Ингильмундра. И убьем жестоко.
Я был в штанах и рубахе. Алдвин принес лучшую мою кольчугу фризской работы с тяжелыми звеньями и кожаной поддевкой, отделанную по вороту и по подолу золотыми и серебряными кольцами. Я унизал руки широкими браслетами. Эти сверкающие трофеи прошлых побед выдадут врагу мой статус военного вождя. Я сунул ноги в громоздкие сапоги, подбитые железными подковками и с золотыми шпорами на пятках. Застегнул легкий пояс, расшитый серебряными квадратиками. На нем на правом моем боку висел сакс Осиное Жало. Потом наступил черед тяжелого пояса с золотыми волчьими головами. На нем слева держался Вздох Змея. Шею обернул шарфом из редкого белого шелка, подарок от Бенедетты, а поверх его надел толстую золотую цепь. На ней на уровне сердца висел серебряный молот, а рядом с ним золотой крест, который дала мне как оберег итальянка. Застегнул на плече черный как ночь плащ, потом нахлобучил самый красивый мой боевой шлем, с серебряным волком на гребне. Я потоптался на месте, затем прошел несколько шагов, чтобы тяжелый доспех сел как следует. Алдвин, сирота из Лундена, смотрел на меня во все глаза. Я был военным вождем – военным вождем Беббанбурга, военным вождем Британии, и парень видел славу и мощь, не догадываясь о страхе, что сосал у меня под ложечкой, насмехался надо мной, добавлял хрипоту в мой голос.
– Сновгебланд под седлом?
– Да, господин.
– Приведи его. И еще кое-что, Алдвин.
– Что, господин?
– Держись позади «стены», как можно дальше. Там будут летать стрелы, так что не подходи на расстояние выстрела. Если понадобишься, я тебя позову. А теперь приведи коня.
Моей дружине раньше прочих воинов Этельстана предстояло попасть через мост на поле боя. Король попросил меня встать на правом фланге, непосредственно у большего из потоков. По нашим расчетам, самая ожесточенная битва должна разыграться на левом крыле, где Анлаф спустит с поводка своих диких норманнов, но правому флангу тоже достанется: кто бы нам ни противостоял, он будет норовить прорвать нашу «стену щитов» и выйти в тыл боевой линии Этельстана.
Эгила с его людьми я поставил прямо у реки, потом выстроил в четыре шеренги беббанбургских воинов. Слева расположил своих Ситрик. Далее, в растянутом центре линии, Этельстан поместил мерсийцев, а левое крыло, где ожидалась атака норманнов Анлафа, доверили пяти сотням западных саксов.
Дождь порывами налетал с запада, сыпал две-три минуты, потом прекращался. Я выдвинул свою линию на пятнадцать шагов. Враг пока не показывался. Я предположил, что Анлаф строит своих за невысоким гребнем, пересекавшим долину, чтобы вывести их единой наводящей ужас массой. Пока мы ждали, я велел воинам в последней шеренге выкопать саксами ямы и нарезать полосы мокрого дерна. Каждая яма примерно две ладони в ширину и три в длину. Все их прикрыли срезанным дерном. Враг наблюдает за нами, пусть даже мы его не видим, но я сомневался, что лазутчики поймут, что мы делаем. А если и поймут, идущие в атаку бойцы будут видеть только наши щиты и клинки. Когда ямы выкопали и тщательно замаскировали, мы отступили на пятнадцать шагов.
Я сидел на Сновгебланде позади строя. Эгил и Ситрик тоже были верхом, и оба держали по дюжине воинов за «стеной щитов», дабы использовать их в качестве подкрепления. У меня в резерве находились Финан с двадцатью дружинниками. Этого было крайне мало, чтобы заткнуть треснувшую «стену», но вся армия Этельстана растянулась в тонкую линию. Еще при мне остались две дюжины стрелков с охотничьими луками. Мне не хотелось отвлекать слишком много. Стрелы вынудят врагов втягивать головы и поднимать щиты, но в столкновении «стен щитов» исход боя решают именно клинки.
Сам Этельстан разъезжал вдоль строя в сопровождении епископа Оды и шести конных воинов. Выглядел король величественно. Коня его покрыли алой попоной, золотые шпоры блестели, уздечка сверкала золотом, а шлем увенчан золотой короной. Поверх сияющей кольчуги он набросил алый плащ, на груди висел золотой крест, ножны меча были целиком из золота – дар, полученный его отцом от Альфреда. Этельстан обращался к войску, и мне вспомнилось, как его дед делал то же самое при Этандуне. Мне показалось, что, произнося эту речь, Альфред волновался сильнее, чем собственно идя в бой. Как сейчас вижу его: худой мужчина в поношенном синем плаще, он говорил высоким голосом, с трудом подбирая нужные слова. Этельстан держался более уверенно, фразы давались явно легко. Когда он приблизился к нашим порядкам, я выехал ему навстречу. Я вел Сновгебланда осторожно, чтобы не попасть в ямы, потом склонил голову перед королем.
– Добро пожаловать, государь, – сказал я.
Король улыбнулся.
– Лорд Утред, вижу, на груди у тебя крест, – громко произнес он, кивком указав на золотое украшение Бенедетты. – И эта языческая побрякушка тоже?
– Государь, эта побрякушка, – ответил я так же громко, – была со мной в большем числе сражений, чем я могу сосчитать. И во всех мы победили.
Мои люди разразились криками, и Этельстан не прерывал их. Потом он напомнил, что они дерутся за свои дома, за жен и детей.
– А прежде всего, – закончил он, – мы сражаемся за мир! Мы идем в бой, чтобы изгнать Анлафа и его свору с нашей земли и преподать скоттам урок, что вторжение в нашу страну не принесет им ничего, кроме могилы!
Я обратил внимание, что он не взывает к христианам, отдавая себе отчет, что здесь, на правом крыле, за него воюют норманны и даны.
– Помолитесь, – сказал король, – и деритесь так, как вы это умеете. И ваш бог поможет вам, сохранит вас и вознаградит. Как и я.
Воины разразились одобрительными криками, а Этельстан посмотрел на меня с вопросом: как, мол, я справился. Я улыбнулся:
– Спасибо, государь.
Он отвел меня немного в сторону от строя.
– Твои норманны не переметнутся? – вполголоса спросил он.
– Это тебя беспокоит?
– Это беспокоит моих людей. И да, меня тоже.
– Они будут верны, государь, – отрезал я. – И если я ошибаюсь, то Беббанбург твой.
– Если ты ошибаешься, мы все покойники.
– Они не подведут, клянусь.
Король посмотрел мне на грудь:
– Крест?
– Женская ворожба, государь. Эта вещь принадлежит Бенедетте.
– Тогда я буду молиться, чтобы эта ворожба сберегла тебя. Всех нас. Стеапа готов, поэтому все, что остается, – это надежно сдерживать противника.
– И победить, государь.
– Это тоже, – согласился он. – Это тоже.
Затем Этельстан развернул коня и поскакал обратно вдоль строя.
В тот миг враги и появились.

* * *

Сначала мы их услышали.
Раздался глухой рокот, от которого сотрясалась, казалось, вся пустошь. Это был звук огромного военного барабана. В него ударили троекратно, и третий раз послужил сигналом всему войску бить мечами о щиты. Противники кричали, и все это время барабан стучал, словно сердце какого-то незримого чудовища. Большинство моих воинов сидели, но теперь они поднялись, разобрали щиты и вглядывались в дорогу, исчезающую за невысоким гребнем.
Звук нарастал, но враги все еще не появились. Сначала мы увидели над гребнем их штандарты – длинную линию флагов с изображением орлов, соколов, волков, секир, воронов, мечей и крестов.
– У нас скотты, – сообщил Финан.
Голубые флаги шотландцев развевались на левом неприятельском крыле, и это означало, что в атаку на мою «стену щитов» пойдут люди Константина. Парящий сокол Анлафа реял у врага справа, подтверждая наши предположения, что главный удар будет нацелен на наш левый фланг.
– Судьба милостива к нам! – обратился я к своим воинам. – Она посылает нам скоттов! Сколько раз приходилось нам их бить? Они увидят, что здесь беббанбургские волки, и перепугаются!
Перед боем мы несем чушь, несусветную чушь. Мы говорим нашим людям то, что они хотят услышать, но что произойдет, решают боги.
– Поменьше лучников, возможно? – пробормотал Финан.
Скотты использовали стрелков, но не слишком много. Я поднял голову к небу и увидел, что на западе собираются тучи. Быть может, снова пойдет дождь? Ливень ослабит угрозу со стороны лучников.
– Уверен, что твой сын должен стоять в первом ряду? – спросил Финан.
Я поставил сына – единственного, как вновь с болью осознал, сына – в центре строя моих людей.
– Он обязан находиться там, – отрезал я. Обязан, так как ему предстояло стать следующим владетелем Беббанбурга и люди должны видеть, что их вождь готов делить с ними опасности. Было время, когда там, во главе и в центре «стены щитов» моих воинов, стоял я, но возраст и здравый смысл убедили теперь держаться позади линии. – Он обязан находиться там, – повторил я. А потом добавил: – Но я поставил рядом с ним надежных людей.
Вскоре я забыл про грозящую сыну опасность, так как на линии горизонта показался противник.
Первой появилась конница: длинная разрозненная цепь из примерно сотни всадников. Некоторые несли треугольные норманнские штандарты. За ними шла «стена щитов». Могучая стена, перегородившая долину щитами всех цветов, где чернощитники Страт-Клоты соседствовали с шотландцами Константина, а над стеной робкое солнце отражалось от целого леса наконечников копий. Враги остановились на вершине холма, стуча по щитам и выкрикивая оскорбления, и я понимал, что все мои воины до единого пытаются подсчитать их число. Это, конечно, было невозможно, так как построился неприятель плотно, но, по моим прикидкам, нам противостояла не менее чем пятитысячная рать.
Пять тысяч! Я в ужасе смотрел, как эта орда колотит по щитам и выкрикивает гадости. Я напомнил себе, что Гутрум привел под Этандун почти столько же воинов, но мы побили их. И у его людей, как у Овейна из Страт-Клоты, были черные щиты. Знак ли это? Мне вспомнилось, что после боя кровь была почти не видна на брошенных черных щитах.
– По виду шесть шеренг, – произнес Финан. – Может, семь.
У нас имелось только три нормальных да куцая четвертая. А строй противника еще уплотнится по мере того, как линия станет подходить к сближающимся потокам. Недостаточно перебить первую шеренгу «стены щитов» – чтобы победить, нам понадобится прорвать все шесть, семь рядов, или сколько их там будет. В горле у меня пересохло, под ложечкой заныло, а в правой ноге задергалась мышца. Я коснулся серебряного молота, обвел глазами небо в поисках знамения, ничего не нашел и стиснул рукоять Вздоха Змея.
Враги опустили нижний край круглых щитов на землю. Щит тяжелый, и держащая его рука устает намного раньше той, что орудует мечом. Противники продолжали бить клинками и древками копий по щитам.
– Они не двигаются. – Финан говорил, потому что нервничал. Мы все нервничали. – Ждут, что мы атакуем их?
– Надеются, – буркнул я.
Разумеется, они хотели, чтобы мы пошли в атаку на них, преодолевая пологий склон по сырой пустоши. Но даже если Анлаф счел Этельстана дураком, раз тот согласился на это поле боя, он понимал, что мы останемся внизу. Их командиры разъезжали перед строем, подбадривали воинов. Мне было прекрасно известно, о чем они говорят. Посмотрите на врагов! Посмотрите, как их мало! Какие они слабаки! Мы легко сметем их! Подумайте о добыче, которая вас ожидает! Женщины, рабы, серебро, скот, земли! Воины отвечали радостным ревом.
– В строю у шотландцев много копий, – заметил Финан.
Я не слушал. Думал про Скульд, норну у подножия Иггдрасиля, гигантского ясеня, поддерживающего мир. Ножницы Скульд остры. Она обрезает ими нить нашей жизни. Некоторые верят, что Скульд покидает Иггдрасиль и во время битвы парит над сражением, решая, кому жить и кому умереть. Я снова вскинул голову, будто ожидал увидеть в небе седовласую женщину с огромными крыльями и ножницами, блестящими на солнце, но все, что предстало моим глазам, – это громоздящиеся серые тучи.
– Иисус милосердный, – пробормотал Финан. Я посмотрел вперед и увидел, что по пологому склону к нам скачут всадники.
– Не отвечать! – воззвал я к своим дружинникам. Приближающиеся воины были глупцами, жаждущими поединка. Они ехали дразнить нас и искать славы. – Поставьте щиты, отдыхайте! – приказал я. – И не отвечайте им!
Среди этих задир был Ингильмундр. В правой руке он держал Косторез, свой меч, лезвие его блестело. Заметив меня, ярл свернул в нашу сторону.
– Лорд Утред, пришел умереть? – крикнул он. Его конь, вороной жеребец, подошел совсем близко к спрятанным ямам, но в последний момент норманн повернул, чтобы проскакать вдоль строя моих воинов. Выглядел он великолепно: кольчуга отполирована, плащ белый, упряжь сверкает золотом, шлем увенчан вороновым крылом. Улыбаясь, Ингильмундр указал на меня Косторезом. – Лорд Утред, выходи и дерись!
Я отвернулся и стал глядеть через реку, нарочито не замечая его.
– Смелости не хватает? Но деваться некуда! Сегодня ты умрешь. Все вы умрете! Вы овцы, разжиревшие для убоя. – Он заметил треугольное знамя Эгила с орлом и перешел на норвежский. – А вы, норманны, думаете, боги одобрят вас сегодня? Они отплатят вам болью, муками и смертью!
Кто-то в строю Эгила громко испустил газы, что вызвало бурный смех. Потом норманны начали бить о щиты, и Ингильмундр, отчаявшись раздразнить кого-то для поединка, повернул коня и поскакал к мерсийским отрядам, стоявшим слева от нас. Там тоже никто не поддался. Мерсийцы стояли молча, оперев щиты на землю и смотрели на дразнящего их врага. К нам подъехал всадник с черным щитом Овейна. Он посмотрел, не сказал ничего, потом сплюнул в нашу сторону и поехал прочь.
– Считал нас, – предположил Финан.
– Много пальцев ему не понадобилось.
Долго нам еще придется стоять? Казалось, прошла целая вечность, но жизнью клянусь, я не мог сказать, были это всего несколько минут или час. Никто из наших не принимал вражеского вызова, Этельстан это запретил, так что молодые дураки насмехались над нами и горделиво гарцевали на своих скакунах, а мы просто ждали. Небо заволокло тучами, с моря налетел дождь. Кое-кто из моих людей сел. По кругу ходили фляги с элем. К нашим рядам подошел мерсийский священник. Некоторые из моих воинов вставали на колени, и он касался их головы и шептал молитвы.
Анлаф, очевидно, надеялся, что мы пойдем на него, но ему следовало понимать – мы не настолько глупы. Чтобы атаковать его линию, нам пришлось бы растягивать свою, заполняя расширяющийся промежуток между реками, и наш строй станет еще менее глубоким. Да к тому же и наступать вверх по склону! Это означало, что битву следует начинать ему, но Анлаф тоже ждал в расчете, что численность его воинства напугает нас еще сильнее.
– Ублюдки перестраиваются, – сообщил Финан.
Я увидел, что скотты на крайнем левом фланге противника пришли в движение. Части воинов из центра первой шеренги приказали отойти на края, тогда как другие заняли их места.
– Шустрые, да? – воскликнул я. Потом обратился к Эгилу: – Свинфилькьяс!
– Вижу! – отозвался тот.
Свинфилькьяс – это то, что мы называем «свиное рыло», потому что этот строй похож на кабанью голову. Вместо того чтобы ударить своей «стеной щитов» о нашу, противник собрал самых сильных и умелых бойцов в три группы, и по мере приближения к нам группы эти примут форму клина и попытаются пройти через нашу «стену», как клыки вепря через плетень. Если затея удастся, натиск будет коротким и яростным, оставив зияющие бреши в нашей линии, которые шотландцы расширят, проникая в тыл этельстановой армии. Константин наверняка знал, что замысел Анлафа состоит в прорыве нашего левого фланга, но ему хотелось получить свою долю славы, вот он и строил самых могучих своих воинов «свиным рылом» в расчете разметать моих людей и разбить наше правое крыло прежде, чем норманны сломают левое.
– Верьте в Бога! – раздался голос, и я увидел, что это скачущий со стороны мерсийцев епископ Ода обращается к моим людям. – Если Бог за нас, кто против нас?
– Половина из них язычники, – напомнил я, когда он приблизился.
– Один да защитит вас! – воззвал прелат, теперь на своем родном датском. – И Тор да ниспошлет могучую молнию, дабы развеять этот сброд! – Он остановил коня рядом с моим и улыбнулся. – Так лучше?
– Неплохо, лорд епископ.
– Мне жаль твоего сына. – Ода понизил голос.
– И мне, – уныло отозвался я.
– Это был отважный человек.
– Отважный? – переспросил я, припомнив страх сына.
– Он бросил тебе вызов. Это требует храбрости.
Мне не хотелось говорить о сыне.
– Лорд епископ, когда начнется бой, держись далеко позади, – посоветовал я. – Норманнам нравится пускать в ход стрелы, а ты – завидная мишень.
На нем было архиерейское облачение, расшитое крестами, но я заметил блеск кольчуги, выглядывающей из-за ворота.
Ода усмехнулся:
– Когда начнется бой, я буду рядом с королем.
– Тогда позаботься о том, чтобы он не лез в первый ряд.
– Мои слова его не остановят. Он приказал принцу Эдмунду держаться позади.
Эдмунд, сводный брат Этельстана, был его наследником.
– Эдмунду следует биться, – заметил я. – Этельстану доказывать нечего. Эдмунду – есть.
– Это отважный молодой человек, – сказал Ода.
Я буркнул себе под нос. Мне не нравился Эдмунд. Но, по правде говоря, я знал его только дерзким юнцом, а люди теперь хорошо о нем отзывались.
– Ты заметил, что скотты перестроились? – поинтересовался Ода.
– Этельстан послал тебя, чтобы ты у меня об этом спросил?
Епископ улыбнулся:
– Верно.
– Лорд епископ, они образуют три свинфилькьяса. – Мне не требовалось объяснять значение этого слова Оде, дану по рождению. – И мы намерены истребить их.
– Ты говоришь убежденно.
Ему хотелось поддержки.
– Я испуган, лорд епископ. Как всегда.
Эти слова заставили его скривиться.
– Но мы победим! – заявил он, хотя и без особой уверенности. – Твой сын уже на небесах. И хотя Господу и так известно, что стоит сегодня на кону, твой сын приведет Ему еще больше доводов. Мы не можем проиграть! Небо на нашей стороне!
– Ты твердо знаешь? – спросил я. – Разве священники не говорят сейчас шотландцам то же самое?
Он пропустил эти вопросы мимо ушей. Руки его теребили уздечку.
– Чего они ждут?
– Дают нам достаточно времени, чтобы мы их посчитали. И напугались.
– Это работает, – едва слышно проронил он.
– Передай королю, пусть не переживает за свой правый фланг. – Я коснулся молота, надеясь, что не ошибся. – Что до остального? Молись.
– Беспрестанно, лорд, – пообещал он, потом протянул мне руку, и я пожал ее. – Да пребудет с тобой Бог.
– И с тобой, лорд епископ.
Ода поскакал обратно к Этельстану, сидевшему на коне в середине нашей линии в окружении дюжины воинов. Он напряженно смотрел в сторону противника, и я заметил, как он непроизвольно дернул поводьями. Лошадь испуганно попятилась, но король потрепал ее по холке. Я повернул голову и поглядел, что его встревожило.
Враги подняли щиты и опустили копья.
И наконец двинулись вперед.

* * *

Шли враги медленно, продолжая колотить клинками по щитам. Неторопливость эта объяснялась желанием сохранить «стену» плотной, а строй ровным, насколько возможно. Но они тоже нервничали. Даже когда у тебя численный перевес, когда ты занимаешь выгодную высоту, когда победа почти предопределена, страх все равно пробирает до костей. Резкий удар копьем, падение секиры, острая кромка меча способны убить даже в миг торжества.
Мои люди встали и сбились поплотнее. Щиты клацали, соприкасаясь. Первая шеренга состояла исключительно из воинов, предпочитавших сражаться мечом или секирой. Копейщикам отводился второй ряд. Третий ряд должен был метнуть копья, а потом схватиться за мечи или топоры. Четвертая шеренга осталась сильно прореженной – людей на нее не хватило.
Я ослабил Вздох Змея в подбитых сафьяном ножнах, хотя если мне придется спешиться и примкнуть к «стене щитов», то пущу в ход Осиное Жало, свой сакс. Я вытащил его, поглядел, как солнце играет на лезвии длиной всего лишь с мое предплечье. Острие меча отточено, как игла, режущая кромка вполне могла послужить бритвой, а изломанная тыльная сторона была толстой и прочной. Вздох Змея был благородным оружием, мечом, достойным военного вождя, тогда как Осиное Жало – ловким убийцей. Я помню восторг, с коим вонзил Осиное Жало в брюхо Ваормунду под лунденскими воротами Крепелгейт – как он охнул, потом пошатнулся, а жизнь вместе с кровью утекла из него по клинку. Та победа обеспечила Этельстану трон. Я посмотрел налево и увидел короля, сидевшего на коне близ своих мерсийских войск, – отличная мишень для лучников и копейщиков. Епископ Ода держался рядом с Этельстаном, бок о бок с его знаменосцем.
Мое знамя с волчьей головой нес Алдвин. Он качал им из стороны в сторону, давая подходящим скоттам понять, что им предстоит иметь дело с воинами-волками из Беббанбурга. Эгил поднял свой флаг с орлом. Его брат Торольф занимал место в центре первой шеренги: высокий, чернобородый, с боевой секирой в правой руке. От противника нас теперь отделяли три сотни шагов, и я хорошо различал синий крест на стяге Константина и красную руку Домналла, сжимающую другой крест, а на левом фланге строя виднелось черное знамя Овейна.
– Шесть шеренг, – произнес Финан. – Да еще чертовы лучники.
– Отослать конных назад, – приказал я. – И сомкнуть ряды.
Обернувшись, я подозвал к себе Рэта, младшего брата Алдвина.
– Принеси мой щит.
Позади Рэта, на дальней стороне моста, я видел людей, которые вышли из Сестера посмотреть на битву. Глупцы. Этельстан запретил им приходить, но такие запреты всегда бесполезны. Страже у ворот полагалось не выпускать зевак, но караульные набирались из стариков или раненых, и возбужденная толпа легко их смяла. Некоторые из женщин даже принесли с собой младенцев, и, если наша армия побежит, в разразившейся панике у этих людей не будет шансов добраться до спасительного города. Были тут и священники, вздымавшие руки в мольбе к пригвожденному Богу.
Рэт спотыкался, таща тяжелый щит. Я спешился, принял у мальца щит, а ему передал поводья Сновгебланда.
– Отведи его за мост, – велел я. – Но следи за моим сигналом! Конь может потребоваться мне снова.
– Да, господин. Можно мне сесть на него верхом, господин?
– Давай!
Мальчишка взобрался в седло, ухмыльнулся мне и двинул пятками. Ноги у него были коротковаты, чтобы достать до стремян. Я шлепнул скакуна по крупу, потом встал в четвертую шеренгу.
Снова ожидание. Я слышал крики врагов, видел лица поверх обода щита, блеск клинков, нацеленных убить нас. Шотландцы не перестроились пока в «свиное рыло», желая нас удивить. Командир ближнего к реке отряда размещал самых крупных своих парней в середине первой шеренги. В самом центре располагались трое верзил с секирами – именно им предстояло занять место на острие клина. Все трое орали, разинув рты, глаза под кромкой шлема горели. Они столкнутся с воинами Эгила. Двести шагов.
Я посмотрел налево и увидел, что норманны Анлафа замыкают длинную линию наступающих. Это задумано с целью убедить нас, что самый мощный удар будет нанесен по нашему левому крылу? По мере того как враги вступали в промежуток между соединяющимися реками, линия укорачивалась, число шеренг росло. Я видел Анлафа, едущего верхом позади своих людей. Шлем его блестел серебром. На черном знамени парил белый сокол. Ингильмундр держался в центре, под флагом с летящим вороном. Клинки стучали о щиты, крики становились громче, большой военный барабан отбивал свой наводящий жуть ритм, но союзники все еще не спешили. Они хотели запугать нас, заставить посмотреть в глаза надвигающейся смерти. Хотели заполучить нашу землю, наших женщин, наше серебро.
Сто шагов, и из-за строя противника взметнулись первые стрелы.
– Щиты! – заорал я, хотя в этом не было необходимости, так как первая шеренга уже присела, накрывшись щитами, тогда как вторая положила свои щиты поверх них, а третья дополнила стену. Стрелы падали с отчетливым глухим стуком. Некоторые угодили в щели. До меня донеслось ругательство, вырвавшееся у раненого, но никто не упал. Две стрелы ударили в мой щит, одна чиркнула по железному ободу. Наклонив щит, я увидел из-под нижнего края, что враги ускоряют шаг. Справа от меня образовывался свинфилькьяс, для чего люди в передовой шеренге выдвигались вперед. Другое «рыло» формировалось напротив меня, нацеленное прямо на моего сына. Четвертая стрела стукнулась о нижний край щита, отскочила и пролетела буквально в дюйме от шлема.
Ни разу мне не приходилось стоять в заднем ряду «стены» с тех пор, как я стал олдерменом, но сегодня мои дружинники ожидали видеть своего командира в тылу. Я был стар, и им хотелось меня защитить. Это создавало сложности, потому как воины уже озирались, опасаясь, не попала ли в меня одна из тех стрел, что сыпались по всему фронту линии Этельстана. В центре, где норманны с островов готовились напасть на мерсийцев, помчалась вскачь лошадь, круп которой заливала кровь от вонзившихся стрел. Мне ненавистно было находиться позади «стены». Вождь должен стоять впереди, и я наполнился вдруг уверенностью, что Скульд, парящая над полем и выбирающая жертвы норна, покарает меня, если я останусь в тылу.
Прежде я убрал Осиное Жало в ножны, решив, что сакс мне не понадобится, но теперь вытащил его.
– Расступись! – гаркнул я. Будь я проклят, если позволю моим людям встречать свинфилькьяс без меня. Я протолкался через шеренги, приказывая воинам разойтись, и втиснулся между сыном и Вибрундом, здоровяком-фризом с секирой на утяжеленном свинцом топорище. Я присел, выставив перед собой щит, и приготовил Осиное Жало.
– Отец, не место тебе здесь, – пробормотал сын.
– Если погибну, позаботься о Бенедетте, – отозвался я.
– Конечно.
Рев прокатился по строю противника, заметившего меня в первом ряду. Убить военного вождя означает снискать репутацию. Я смотрел поверх кромки щита и видел злость, страх и решимость на бородатых лицах. Эти люди жаждали моей смерти. Они хотели славы, хотели, чтобы в шотландских залах исполняли песни про гибель Утреда. Потом полетели копья, «свиное рыло» издало боевой клич.
И битва началась.

Глава 15

Копья, летящие из задних шеренг скоттов, стучали о наши щиты. Мне повезло: копье ударило в верхнюю половину щита с такой силой, что острие показалось через ивовую доску, но под весом древка вывалилось и упало мне под ноги, когда я поднялся, чтобы встретить натиск «свиного рыла». Шотландцы набегали орущей ордой, рты и глаза широко раскрыты, секиры подняты, тяжелые копья готовы колоть. И тут они достигли места, где мы нарыли ям.
На острие клина бежал настоящий великан, с бородой поверх окольчуженной груди, с оскаленным щербатым ртом, глазами, устремленными прямо на меня, в порубленном шлеме с серебряным крестом. На щите его красовалась красная рука Домналла, а лезвие секиры сверкало. Он вскинул топор, явно намереваясь поднять мой щит, а потом нанести удар острием, насаженным на верх топорища, но правая его нога ухнула в одну из ям.
Я видел, как расширились у него глаза, когда он споткнулся. Верзила повалился на свой щит, поскользнувшись на сырой земле, и стоящий справа от меня Вибрунд взмахнул своей утяжеленной секирой и раскроил противнику шлем и череп. Ярко брызнула первая кровь. Остальная часть «свиного рыла» пришла в беспорядок. По меньшей мере трое упали, и другие налетели на них, спотыкаясь и размахивая щитами, чтобы удержать равновесие. Мои люди выступали вперед, кололи и рубили. Вражеский клин превратился в мешанину из крови, трупов и корчащихся раненых. Задние ряды шотландцев напирали, толкая передних, и все больше воинов падали. Один юнец, с рыжим пушком вместо бородки, устоял на ногах и оказался вдруг напротив меня. Насмерть перепуганный, он свирепо заорал и рубанул с правой руки наотмашь, попав по моему щиту. Мальчишка позабыл всю науку, потому как в яростном замахе сместил все тело влево, уведя за собой и щит, и мне не составило труда вонзить Осиное Жало ему в живот. Кольчуга у него была старая и ржавая, со стянутыми бечевкой прорехами. Видимо, ему достался доспех от отца. Я придержал противника щитом, рванул клинок вверх, потом провернул его и высвободил. Парень рухнул у моих ног, издавая наполовину стон, наполовину визг. Сын рубанул саксом, и звук оборвался.
Секира обрушилась на мой щит с такой силой, что расщепила ивовую доску. Я увидел край недавно заточенного лезвия, показавшегося в разломе, и решил, что оружие зажало. Подтянул щит, таща за собой секирщика, и снова ткнул Осиным Жалом снизу вверх. То не был расчет, просто отработанный за годы навык, облегченный беспорядком во вражеских рядах. Корчась в агонии, шотландец дернул секиру, я повернул щит, и топор высвободился. Я ударил железным умбоном ему в лицо, потом ударил мечом в пах. Все это произошло за время, потребное на два или три вдоха, а атака скоттов уже захлебнулась. Тела убитых и раненых мешали тем, кто еще оставался на ногах, а любой упавший увеличивал мрачную кучу-малу. Люди позади нее узнали о прикрытых травой ямах, видели кровавое месиво перед собой и потому стали осторожнее. Они не выкрикивали больше оскорбления, но пытались обогнуть мертвецов. Сомкнуть щиты уже не получалось, и это заставляло нападающих быть осмотрительнее. Осторожность вселяет в человека тревогу, и наш противник утратил единственное преимущество атакующего в «стене щитов» – энергию подпитанного страхом остервенелого натиска.
– Копья! – крикнул я с целью подтянуть больше копейщиков в нашу первую шеренгу.
Скотты уже не давили, а лишь подбирались к нам, осторожно обходя ямы, а также убитых и умирающих товарищей, и это делало их уязвимыми для наших насаженных на ясеневые древки наконечников копий.
Первая шеренга скоттов сильно пострадала: почти вся она полегла, образовав кровавое препятствие для людей позади. Наступающие следом воины предпочитали не лезть через мертвых и раненых на мою нетронутую «стену щитов», а выждать. Они выкрикивали ругательства и били клинками о щиты, но лишь немногие пытались напасть на нас, да и то отступали, встреченные копьями. Я заметил Домналла. С перекошенным от ярости лицом, он строил новую первую шеренгу. Тут кто-то ухватил меня за ворот кольчуги и потянул назад. Это был Финан.
– Дурак старый! – прорычал он. – Умереть решил?
– Да они побеждены!
– Это же скотты! Их можно победить, только перебив. Они придут снова. Эти ублюдки всегда возвращаются. Предоставь молодежи разбираться с ними.
Ирландец выволок меня за «стену щитов», где продолжали падать стрелы, но особого вреда не причиняли, потому что лучникам приходилось стрелять поверх своих, и они били с перелетом. Я посмотрел налево и убедился, что строй Этельстана держится твердо по всей линии, хотя правое крыло Анлафа, от которого мы ожидали главной атаки, до сих пор медлит.
– Где Этельстан?! – Я видел лошадь без всадника с приметной попоной, но самого короля не наблюдалось.
– Валяет дурака, как и ты, – ответил Финан. – Встал в мерсийскую «стену».
– С ним все будет в порядке. У него телохранители, и сам он хорош.
Я наклонился, сорвал пучок жесткой травы и обтер лезвие Осиного Жала. Я обратил внимание, как один из моих лучников окунул наконечник в коровью лепешку, потом наложил стрелу на тетиву и пустил поверх «стены щитов».
– Прибереги стрелы до тех пор, пока ублюдки снова в атаку не пойдут, – посоветовал я ему.
– Что-то они не очень рвутся, а? – произнес Финан, и в тоне его прозвучало нечто вроде упрека.
Он был прав. Шотландские войска предприняли решительную попытку смять мою «стену щитов», но выкопанные нами ловчие ямы смешали их ряды, а потом пришел и ужас от понесенных потерь. Самые лучшие и яростные из их воинов занимали место на острие клиньев, и уже по большей части лежали мертвыми. Остальные бойцы осторожничали, ограничиваясь угрозами, и не спешили нападать снова. Мои дружинники, ободренные успехом, насмехались над противниками, побуждая их подойти и погибнуть. Константин в тылу скоттов сидел на сером коне, облаченный в свой ярко-синий плащ. Он наблюдал за нами, но армию вперед не гнал. Я предположил, что король хотел прорвать мою линию и показать Анлафу, будто способен победить без помощи свирепых норманнов из Ирландии, но попытка не удалась.
Скотты осторожничали, и их примеру следовала и остальная часть линии Анлафа. Враги не смогли ни сломить моих людей, ни прорвать строй более многочисленных мерсийских войск, и теперь они отступили и держались вне расстояния удара копьем. Неприятели орали, время от времени некоторые бросались вперед, но отходили, когда мерсийцы отражали атаку. Ливень из стрел ослабел, а копья метали только изредка. Первый натиск получился таким яростным, как я того и ожидал, но с его неудачей запал у врага словно выдохся, и битва, едва начавшись, замерла по всей протяженности фронта. Это показалось мне странным. Первое столкновение «стен щитов» обычно бывает самым яростным, воины выплескивают накопившийся гнев, пытаясь взломать строй противника и прорваться через его ряды. Люди, движимые страхом, стараются покончить с боем как можно скорее. Затем, если первая жестокая схватка не приводит к прорыву «стены», неприятели отходят, чтобы перевести дух и прикинуть, как лучше подступиться к врагу, и нападают снова. Но на этот раз враг ударил, получил отпор и быстро отошел, держась вне досягаемости наших копий. Союзники продолжали грозить, сыпать оскорблениями, но повторять атаку не торопились. Потом я заметил, как вражеские воины постоянно поглядывают направо, на пологий склон, где собрались в отдалении внушающие страх норманны Анлафа.
– Он совершил ошибку, – заявил я.
– Константин?
– Анлаф. Рассказал воинам о своих планах, и они не горят желанием умирать.
– А кто горит? – сухо отозвался Финан, но вид у него по-прежнему был недоуменный.
– Все эти люди, – я повел саксом, указывая на застывшую на месте «стену щитов», – знают, что Анлаф планирует решить исход битвы ударом норманнов на правом фланге. Там зачем им умирать, не дождавшись этой атаки? Они рассчитывают, что главный удар вселит в нас страх и прорвет строй, вот тогда и наступит снова их черед. Почему бы не предоставить северянам выигрывать бой вместо них?
Я не сомневался в своей правоте. Врагам пообещали, что ужасающие ульфхеднар Анлафа, эти норманны из Дифлина, побеждающие во всех сражениях, разгромят левое крыло Этельстана и приведут в расстройство нашу армию. Теперь они дожидались этого события, не желая умирать прежде, чем парни из Дифлина обеспечат им победу. Раздавались вопли тысяч глоток, без умолку бил большой военный барабан, но настоящих звуков битвы – возгласов, звона клинка о клинок – не было. Этельстан запретил нам атаковать, велел стоять в обороне и сдерживать противника до тех пор, пока король не проломит вражескую «стену», и армия выполняла приказ. Время от времени по фронту раздавался звон мечей, когда воины набирались храбрости и нападали, вспыхивали короткие схватки, но «стена щитов» Этельстана стояла. Взламывать ее выпало на долю собственной рати Анлафа, и остальная часть вражеского войска дожидалась яростной его атаки, но свирепые ирландские норманны по-прежнему топтались в сотне шагов от Этельстанова левого крыла. Анлаф, вероятно, придерживал их в расчете на то, что Этельстан ослабит оставленное в покое крыло и усилит центр, но это может произойти только в случае, если мерсийские войска окажутся в опасном положении. Анлаф, подумалось мне, скоро пошлет ульфхеднар в бой, и сражение возобновится.
И тут Торольф решил, что может победить в этой битве.
Эгил, подобно мне, держался позади своих воинов, предоставив брату играть роль предводителя «стены щитов». Норманны разбили одно из «свиных рыл», навалив перед собой груду окровавленных трупов, и теперь противостоящие им скотты ограничивались оскорблениями и добавлять свои тела в кучу не спешили. Их строй съежился – не только по причине потерь, понесенных во время первого яростного натиска, но и потому, что все «стены щитов» имеют склонность сбиваться вправо. Когда она сближается с врагом, и мечи, копья и секиры норовят найти уязвимое пространство, люди инстинктивно жмутся правее, под защиту щита соседа. Именно так поступили скотты, создав тем самым маленький разрыв в конце линии – зазор между обрывистой долиной реки и «стеной». Он был всего в два или три шага в ширину, но Торольф не устоял перед искушением. Он разбил брошенных против него отборных воинов Константина, а теперь разглядел шанс обойти вражеский фланг. Если ему удастся вклиниться в зазор и расширить его, мы сможем зайти в тыл шотландской «стене щитов», создав ей угрозу, и тогда начнется паника, которая быстро распространится по всей вражеской линии.
Торольф не посоветовался ни с Эгилом, ни со мной – просто переместил часть лучших своих бойцов на правый фланг, потом вышел из «стены щитов» и стал осыпать скоттов насмешками, вызывая кого-нибудь выйти и сразиться с ним. Никто не отважился. Торольф могучий воин: высокий, широкоплечий, с суровым лицом под блестящим шлемом, увенчанным орлиным крылом. В левой руке он держал щит с родовой эмблемой в виде орла, а в правой свое излюбленное оружие – тяжелую боевую секиру на длинной ручке, прозванную им Кровопийцей. На шее у него висела золотая цепь, могучие руки унизаны браслетами. Он выглядел именно тем, кем являлся, – снискавшим в боях славу норманнским героем.
Расхаживая вдоль линии, он неожиданно свернул и побежал к прогалу, призывая своих следовать за ним. И они последовали. Первого из противников Торольф свалил ударом таким мощным, что Кровопийца отбил в сторону щит и разрубил шотландца от плеча до сердца. Торольф взревел, устремляясь вперед, но топор засел в ребрах жертвы, и копье ударило ему в бок. Норманн издал крик, перешедший в вопль, когда он споткнулся, и скотты набросились на него. То были воины из резерва, которых Константин расторопно отрядил заткнуть брешь. Замелькали мечи и копья, и Торольф Скаллагримрсон умер на берегу реки, в изрубленной и исколотой кольчуге, обагрив кровью камыши, растущие по краю бурливого потока. Шотландец, копье которого первым достало Торольфа, вырвал из руки убитого Кровопийцу и с такой силой обрушил его на щит следующего норманна, что тот кубарем полетел с обрыва к реке. Скотты забросали его копьями. Он скатился в воду, заалевшую от погрузившегося под тяжестью доспеха тела.
Последовавшие за Торольфом воины проворно отступили, и пришел черед скоттов издеваться и дразнить. Копейщик, убивший Торольфа, потрясал Кровопийцей, приглашая нас подойти и погибнуть.
Я шагнул к Эгилу.
– Этот ублюдок мой, – прорычал Эгил.
– Мне жаль.
– Он был хорошим братом. – В глазах у Эгила стояли слезы. Потом он извлек меч, Аддер, и указал на шотландца, размахивающего секирой Торольфа. – И этот человек – мой.
Большой барабан, скрытый за спинами людей Анлафа, заговорил в новом, ускоренном ритме, и раздался могучий рев. Норманны Анлафа двинулись вниз по склону.

* * *

Норманны издавали боевой клич и шли нестройной толпой. Многие являлись ульфхеднар и считали себя неуязвимыми. Они верили, что посредством своей ярости и жестокости способны рассеять отряд западных саксов на левом крыле Этельстана. Я не знал, что Этельстан переместился на этот фланг и принял командование уэссекцами. Увидев, что норманны перешли в атаку, король приказал отходить.
Это один из самых сложных маневров, что могут выпасть на долю полководца. Чтобы «стена щитов», отступая, не рассыпалась, требуется дисциплина. Делая шаг назад, воины должны следить, чтобы их щиты соприкасались, и все это время они видят, как на них накатывается визжащая орда. Но западные саксы были в числе лучших наших людей, и до меня доносился голос, повинуясь которому они шаг за шагом пятились. Тем, кто оказался ближе к ручью, мешал овраг. Пространство сужалось, и воины с фланга перестраивались, образуя еще одну шеренгу позади третьей. По мере медленного отступления боевая линия войск Этельстана принимала форму лука. Потом, отойдя шагов на двадцать, уэссекцы остановились, заклацали щитами, выравнивая строй, и тут норманны врезались в них. Атака получилась хаотичной, самые отважные первыми добрались до западных саксов. Они мчались прыжками, словно рассчитывая с разгона проскочить через ряды врага, но их встретили копья и сомкнутые щиты. Уэссекцы не дрогнули. Наступление норманнов разбудило остальную линию Анлафа, она двинулась вперед, и битва возобновилась: снова послышались звон клинков и стук щитов, раздались крики. Чернощитники Страт-Клоты подбирались к моим людям, скотты оттаскивали мертвецов, расчищая себе путь. Руководил ими воин с секирой Торольфа.
– Ублюдок, – рыкнул Эгил.
– Стой! – крикнул было я, но Эгил уже ушел, выкрикивая своим приказ расступиться.
Шотландец заметил приближение противника. По лицу его пробежала тень тревоги, но потом он издал боевой клич, выставил крашенный синим щит и замахнулся секирой на Эгила, выскочившего из нашей первой шеренги.
Болван был тот шотландец. Он, похоже, чаще орудовал мечом и копьем, секира была для него непривычным оружием, и он нелепо взмахнул ею в расчете грубой силой удара сбить в сторону щит Эгила. Тот резко остановился, отклонился назад, секира пролетела мимо, и пока шотландец отчаянно пытался справиться с ней, Эгил нанес укол. Аддер вонзился скотту в живот, тот согнулся от боли, и Эгил впечатал ему в лицо украшенный изображением орла щит. Потом провернул меч, дернул вверх и высвободил, выпуская из раненого кишки. Те вывалились прямо на труп Торольфа. Секира упала в реку, а Эгил снова и снова заносил Аддер, изрубив умирающему голову и плечи, пока один из норманнов не оттащил его, так как скотты шли отомстить за своего.
– Чувствую себя бесполезным, – буркнул я.
– Предоставь это молодым, – терпеливо возразил Финан. – Ты их к этому готовил.
– Нам нужно сражаться!
– Если дойдет до стариков, значит дело совсем плохо. – Ирландец повернулся посмотреть на западных саксов Этельстана. – Держатся молодцом.
Западные саксы продолжали пятиться, но сохраняя порядок, загибая линию и увлекая за собой мерсийцев из центра. Анлаф, по моим расчетам, уже праздновал победу. Его превосходящие числом силы не прорвали «стену щитов» Этельстана, но заставляли ее отступить, и вскоре она окажется прижатой к более крупному из потоков. Я видел Анлафа: он скакал на громадном вороном, приказывая своим наступать по всей линии. Он обнажил меч и ткнул им в нашу сторону, его уродливое лицо было перекошено от ярости. Он верил в победу и что его план работает, но требовалось еще сломить нас. Анлаф подъехал к Константину и крикнул что-то, чего я не мог разобрать из-за шума битвы, но Константин пришпорил коня и отдал приказ своим людям.
Те снова двинулись вперед. Теперь на кону стояла гордость. Кто первым сломит наш строй? Норманны крушили левый фланг и центр Этельстана, а скотты пытались доказать, что не уступят воинам Анлафа. Домналл проложил себе путь в первую шеренгу с секирой в руке и повел атаку против Эгила, тогда как принц Селлах шел против моих людей. Воины Селлаха наскакивали с криком. Некоторые из них угодили в ямы, другие напирали сзади и спотыкались о трупы, но шотландцы шли, опустив копья и размахивая топорами. Я бросил еще один взгляд на западный гребень, ничего не увидел и отправился на помощь своим воинам. Берг, руководивший левым моим крылом, командовал крепче держать щиты, но в скоттах бурлила ярость, делавшая их ужасными. Я видел, как упал Ролла с раскроенным секирой шлемом. Видел, как Селлах прорывается в брешь и убивает Эдрика, бывшего некогда моим слугой, а за Селлахом проникают другие. Окровавленный меч принца нацелился теперь на Осви; тот принял удар на щит и нанес укол саксом, но клинок уперся в щит Селлаха. Сын Константина был опьянен яростью боя. Он двинул Осви щитом, опрокинув на спину, и проревел вызов воинам в третьей шеренге. Один из них рубанул секирой, Селлах отбил ее мечом, потом сделал выпад, стараясь достать Беорнота, но тот отвел клинок саксом, и шотландец снова пустил в ход щит. Осви удалось каким-то чудом подняться, правую его ногу достало копье. Селлах завел меч для следующего укола. Его яростная атака сыграла роль «свиного рыла», которое вклинилось в мой строй на две шеренги. Принцу оставалось одолеть Беорнота, и он окажется в тылу нашей линии, а следом за ним хлынет множество бойцов. «Стена щитов» будет пробита, битва проиграна, и Селлах понимал это.
– Ко мне! – крикнул я оставленным в резерве людям Финана и бросился к тому месту «стены», где издающий победные кличи принц молотил Беорнота щитом с железным умбоном. Отстранив Беорнота, я толкнул свой щит вперед, отпихивая Селлаха. Я был крупнее, выше, тяжелее, чем принц, и не уступал ему в ярости, и от моего толчка он отшатнулся. Шотландец узнал меня. Он всегда хорошо относился ко мне, но теперь жаждал убить. Ему пришлось в детстве жить у меня заложником, и я воспитывал его, учил обращаться со щитом и мечом и проникся к нему симпатией, но теперь тоже хотел убить. Финан был рядом, его люди позади нас. Вместе мы двинулись вперед, затыкая проделанную Селлахом брешь. У принца был длинный меч, у меня Осиное Жало.
– Пошел отсюда, мальчишка! – прикрикнул на него я, хотя он давно был уже не мальчишка, а взрослый воин, наследник шотландского престола, вполне способный выиграть эту битву для своего отца и для Анлафа.
Длинный меч – не подходящее оружие для «стены щитов». Селлах нанес колющий удар, я принял его на щит и, продолжая давить, оттеснял клинок. Это заставило принца повернуться, я еще сильнее двинул вперед тяжелым щитом, а Финан, располагавшийся теперь справа от меня, заметив щель, совершил выпад, норовя пробить кольчугу Селлаха в районе пояса. Тот инстинктивно опустил щит, отбивая сакс ирландца, и тем самым открыл дорогу для Осиного Жала. Он понял это. Парень посмотрел на меня, осознавая, что совершил ошибку, и в глазах его отразилась почти мольба, когда я просунул сакс поверх его щита и перерезал ему горло. Кровь брызнула мне в лицо, ослепив на миг, но я чувствовал, как Селлах, падая, тянет за собой Осиное Жало.
– Неплохо для стариков, – проговорил Финан и полоснул саксом бородатого, покрытого кровью шотландца, пытавшегося отомстить за Селлаха. Он разрубил ему кисть, потом повел меч вверх, рассекая противнику щеку. Тот попятился, и Финан не стал его преследовать. Кто-то оттащил тело Селлаха за нашу «стену щитов». На принце была дорогая кольчуга, позолоченные ножны с драгоценными камнями, пояс с серебром и золотая цепь на шее – мои люди знали, что после боя я поделюсь с ними добычей.
Дружинники Финана заткнули дыру в «стене». Скоттов разъярила гибель принца – они отступили от кровавой линии трупов, но готовились напасть снова, и возглавить их должен был Домналл. Он появился справа от меня, призывая своих отомстить за Селлаха. Это был настоящий великан, снискавший репутацию зверя в бою, и теперь ему хотелось сражаться. Домналл стремился прорубить себе дорогу через нашу «стену щитов» и забрать мою жизнь в уплату за жизнь принца. С яростным рыком он перепрыгнул через тела убитых, и Финан вышел ему навстречу.
Это был поединок здоровенного свирепого шотландца с длинным мечом против низкорослого ирландца, вооруженного саксом, но Финан был самым проворным фехтовальщиком из всех, кого я знал. Скотты подались было вперед, но остановились, наблюдая за Домналлом. То был военачальник их короля, человек бесстрашный и овеянный славой. А еще в нем бурлила ярость. Ярость хоть и выигрывает битвы, но одновременно ослепляет воина. Шотландец замахнулся огромным мечом на Финана, тот сделал шаг назад. Домналл двинул вперед щит, намереваясь сбить противника с ног, но ирландец скользнул вбок, и его сакс метнулся, пронизав кольчугу Домналла повыше запястья держащей меч руки. Финану пришлось отойти еще, когда окованный железом щит описал дугу, предназначенную повалить ирландца на землю, но тот со змеиной гибкостью уклонился вправо, и сакс метнулся к сжимающей щит руке. Продолжая уходить вправо, мой старый друг сблизился с врагом, ткнул мечом, который пробил кольчугу Домналла, кожаную поддевку и вошел в ребра под мышкой. Домналл отшатнулся, раненый, но не побежденный, и слепая ярость ушла из него, сменившись холодной решимостью.
Скотты горланили, поддерживая Домналла, точно как мои люди подбадривали Финана. Домналл испытывал страшную боль, но это был могучий человек, способный терпеть страшную боль и продолжать сражаться. Он оценил быстроту ирландца, однако решил, что может возместить ее грубой силой, и снова занес меч в ударе, способном повалить быка. Финан принял на щит удар, оказавшийся достаточно сильным, чтобы вывести его из равновесия, а следом щит Домналла врезался в коротышку. Мой друг повалился навзничь. Шотландец бросился было добивать, но остановился, поскольку ирландец мгновенно вскочил. Верзила-шотландец укрылся за своим порубленным щитом и выставил меч, приглашая Финана атаковать. Его расчет строился на том, чтобы держать ирландца на дистанции длины меча, и тогда тот не сможет причинить ему вреда своим коротким саксом.
– Ну, ублюдок, давай! – прорычал скотт.
Финан, приняв приглашение, двинулся вправо, подальше от меча Домналла, но споткнулся о лежащего на земле раненого и покачнулся. Он взмахнул рукой в попытке восстановить равновесие. Заметив, что противник приоткрылся, шотландец нанес укол. Однако Финан только сделал вид, будто споткнулся. Оттолкнувшись правой ногой, он мгновенно перенес вес на левую, опустил щит, отражая нацеленный в середину туловища укол, и с ошеломительной быстротой рубанул Домналла саксом по шее. У блестящего шлема шотландца имелась кольчужная бармица, но сакс прорезал ее, хлынула кровь, а Финан, стиснув зубы, потянул клинок назад, словно пилу, и Домналл упал. Взревев от ярости, скотты полезли через убитых и умирающих, горя желанием отомстить за вожака, и Финану пришлось юркнуть под прикрытие «стены щитов». Я приказал строю сместиться вперед, к валу из трупов, и вскоре послышался глухой стук щитов о щиты. Мы сдерживали напирающего врага. Давящий на мой щит противник кричал, брызгая слюной. Я уловил запах эля в его дыхании, чувствовал на щите удары, когда он пытался дотянуться саксом до моего брюха. Ему удалось при помощи умбона отбить мой щит в сторону, а его меч скользнул по поясу. Потом шотландец издал сдавленный крик, когда Видарр Лейфсон разрубил ему плечо секирой, и в этот же миг секира из второй шеренги шотландцев обрушилась на мой побитый щит. Удар рассек железный обод и раздробил доску. Я отвел щит с топором вбок, раскрывая скотта, и Иммар Хергильдсон, такой перепуганный поутру, ткнул из второго ряда копьем, и тот упал.
Мы отбили их. Враги атаковали с необычайной свирепостью, но нас защищал вал из тел. Невозможно держать плотный строй, когда перелезаешь через убитых и раненых, и шотландской храбрости тут оказалось мало. Наша «стена щитов» стояла крепко, а их разбрелась, и они снова отступили, не желая умирать под нашими клинками. Видарр Лейфсон зацепил труп Домналла секирой и подтащил богатую добычу к нашим рядам. Скотты сыпали издевками, но вновь нападать не спешили.
Оставив сына руководить «стеной щитов», мы с Финаном вернулись в тыл.
– Мне казалось, ты уже староват, чтобы сражаться, – проворчал я.
– Домналл тоже был стар. Не стоило ему соваться.
– Он тебя поранил?
– Одни ушибы. Жить буду. А куда твой нож делся?
Я опустил глаза и увидел, что моего маленького ножа нет. Чехол, привешенный к одному из моих оружейных поясов, срезали. Скорее всего, этот сделал тот брызжущий слюной скотт, что ухитрился достать меня саксом. Он был левшой и, сумей приблизить острие еще на дюйм, полоснул бы по животу.
– Какой от этого ножа был прок? – отозвался я. – Только еду резать.
Если это происшествие окажется самым опасным в битве, я смогу счесть себя везунчиком.
Мы отправились навестить раненых. Здесь нашли Хаука, сын Видарра, которого перевязывал незнакомый мне священник. То была первая его битва, и, судя по изрубленной кольчуге и окровавленному правому плечу, она обещала стать последней. Рорик сваливал в кучу добычу, включая богатый шлем Селлаха с инкрустацией золотом и увенчанный орлиными перьями. Если мы выживем, то найдем на поле боя еще немало чем поживиться.
– Возвращайся в строй, – велел я Рорику.
Гибель Селлаха и Домналла дала очередную передышку. Скотты атаковали, едва не прорвав наш строй, но мы устояли, и теперь нас разделяло еще большее число тел, частью бездыханных, частью умирающих. Стоял чересчур знакомый запах крови и дерьма. Я посмотрел налево и увидел, что мерсийцы тоже держатся, но наша линия, пусть и укоротившаяся по ширине, остается пугающе тонкой. Резервы у мерсийцев, похоже, вовсе иссякли, а на земле за стеной лежало очень много раненых. Анлаф переместился на свое правое крыло, которое оттеснило дружины Этельстана к дороге, и это означало, что северная оконечность моста находится в руках у норманнов. Путь на Сестер был открыт, если не считать малочисленного заслона из западных саксов, образовавших «стену щитов» на южном конце моста, но Анлафа это мало заботило. Сестер мог подождать, все, что пока требовалось Анлафу, – это прижать нас к реке и перебить, и потому он криками побуждал своих норманнов убивать западных саксов. От войск на том участке отделился всадник и помчался галопом позади нашей «стены щитов», и я увидел, что это епископ Ода.
– Лорд, бога ради! – вскричал он. – Королю нужна помощь!
Помощь требовалась нам всем. Враг чуял победу и все сильнее давил на наше левое крыло и центр. Западные саксы попробовали отбить северное предмостье, но не преуспели, и теперь, подобно мерсийцам, с трудом сдерживали натиск. Анлаф сосредотачивал против уэссекцев резервы. У него резервы имелись, а вот у нас почти никаких, но Стеапа и его конница до сих пор оставались в засаде.
– Ну хоть немного воинов! – воззвал Ода.
Я взял дюжину, решив, что больше выделить не смогу. Мерсийцы располагались ближе к Этельстану, но их «стену щитов» нельзя было оголять. Вся наша линия укоротилась теперь вдвое и оставалась опасно тонкой, но самая яростная схватка кипела сейчас там, где развевалось яркое знамя Этельстана. Ода вел свою лошадь рядом с моей.
– Король настоял на личном участии в бою! Ему не следовало вставать в первый ряд!
– Он государь, ему положено вести! – возразил я.
– Где же Стеапа? – спросил Ода, и в голосе его прорезалась паника.
– На подходе! – крикнул я, надеясь, что прав.
Потом мы достигли места, куда сносили раненых уэссекцев, и я повел своих к шеренгам, расталкивая людей и требуя, чтобы нам дали пройти. Фолькбальд, здоровяк-фриз, и его двоюродный брат Вибрунд были при мне, и они проложили путь туда, где сражался Этельстан.
Король был великолепен! Дорогую кольчугу заливала кровь норманнов, щит его проломили по меньшей мере в трех местах, а меч покраснел до самого эфеса, но он продолжал драться, приглашая врагов подойти и отведать его клинка. Для этого противникам приходилось перебираться через трупы, и даже находящиеся среди них ульфхеднар не горели желанием. Они мечтали его убить, понимали, что гибель короля проложит дорогу к крушению его армии. Только чтобы убить его, требовалось сначала встретиться с его быстрым клинком. По правую и левую от государя руку твердо стояли дружинники в алых плащах и били щитами в щиты норманнов. Жалили копья, трещали под секирами ивовые доски, однако вокруг Этельстана оставалось свободное пространство. Он был королем войны, возвышался над противником и издевался над ним. И вот высокий, чернобородый норманн с ярко-голубыми глазами под порубленным шлемом и с секирой на длинной рукояти ступил в это свободное пространство. То был Торфинн Хаусаклюйфр, ярл Оркнейяра, с совершенно безумным видом. Я заподозрил, что он намазал кожу снадобьем из белены. Теперь он был не только норманнский вождь, но ульфхедин. Ярл издал вой и занес тяжелый боевой топор.
– Время умирать, мальчик-красавчик! – крикнул он.
Сомневаюсь, что Этельстан понимал по-норманнски, но он явно уловил интонацию Торфинна и дал здоровяку подойти поближе. Торфинн сражался без щита, используя только Хаусаклюйфр, свою прославленную секиру. Как и Этельстана, его покрывала кровь, но, насколько я мог видеть, чужая. То была кровь саксов, и Раскалыватель Черепов еще не утолил жажду.
Ярл замахнулся, держа секиру в одной руке, и Этельстан принял удар на щит. Лезвие расщепило ивовые доски. Этельстан отвел щит влево в надежде увести за ним и оружие и тем самым приоткрыть противника для укола мечом, но Торфинн оказался быстр: шагнул назад, высвободил секиру и обрушил ее, метя в держащую оружие руку короля. Такой удар мог отсечь ее начисто, но Этельстан оказался столь же проворен и оттянул меч, так что могучий топор обрушился на клинок близко к рукояти. Раздался зловещий треск, меч сломался, и в руках у короля остался обломок длиной с ладонь. Торфинн издал крик торжества и воздел секиру. Этельстан встретил ее измочаленным щитом и сделал шаг назад. Топор снова и снова падал на щит, весь уже зияющий дырами. Торфинн занес секиру, чтобы с силой опустить ее на увенчанный золотой короной шлем Этельстана.
Епископ Ода спешился и оказался рядом со мной. Он выкрикивал на родном датском призыв королю держаться и вдруг вытащил из моих ножен Вздох Змея. Этельстан поднял щит, принял направленный сверху вниз удар, разломивший щит. Ода окликнул короля по имени и бросил Вздох Змея рукоятью вперед. Удар повалил Этельстана на колени, но, услышав Оду, он обернулся и поймал летящий меч. Он с силой вонзил клинок в левое бедро Торфинна, отдернул, потом встал и двинул расколотым щитом ярлу в лицо. Могучий норманн отступил, чтобы дать Хаусаклюйфру место для последнего размаха, и Этельстан, стремительный как молния, изображенная на его знамени, выбросил Вздох Змея вперед и, продолжая давить, вогнал его глубоко в живот Торфинну. Потом король дернул клинком вниз-вверх, вправо-влево, и Раскалыватель Черепов упал. Вместе с топором упал и Торфинн. Этельстан поставил окровавленный сапог ему на грудь, чтобы выдернуть Вздох Змея из раны.
И тут пришел Стеапа.

* * *

Поначалу мы о появлении Стеапы не знали. Рядом со мной стояли Фолькбальд и Вибрунд. Они отражали натиск разозленных норманнов, жаждущих отомстить за смерть Торфинна. Гербрухт, один из самых преданных моих людей, держался справа и прикрывал меня щитом так старательно, что мне пришлось прикрикнуть на него, чтобы дал мне свободу колоть Осиным Жалом. Мой щит намертво уперся в щит норманна, который пытался нанизать меня на свой меч. Я оттеснил плечом Гербрухта, позволив норманну просунуть клинок между нашими щитами, и подставил заточенное как бритва лезвие Осиного Жала. Противник рассек о него предплечье и отдернул руку. Мясо и сухожилия на ней были срезаны до кости, и я без труда ткнул саксом врагу в ребра. Ему оставалось только бить меня щитом, потому как рука с мечом бессильно повисла. Назад он отступить не мог из-за натиска следующих шеренг, и я удовольствовался тем, что предоставил ему служить для меня живым щитом, пока он истекал кровью из рассеченного предплечья. А потом, перекрывая крики и лязг клинков, послышался стук копыт.
Стеапа прятался на западном холме, среди осенних деревьев, сразу позади разрушенного частокола Бринстэпа. Ему приказано было ждать до тех пор, пока битва не вступит в решающую фазу, когда левое крыло Этельстана окажется прижатым к реке, а враг развернется спиной к западному гребню.
И вот Стеапа пришел, ведя пять сотен доспешных всадников на могучих скакунах. Анлаф рассчитывал использовать пологий склон для атаки на левое крыло Этельстана, а теперь Стеапа набирал разгон по более крутому спуску с холма, чтобы молнией ударить Анлафу в тыл. И люди Анлафа поняли это. Давление на нашу линию ослабело, когда норманны разразились воплями, предупреждая об атаке сзади – атаке, катившейся с холма неотвратимо, как потоп.
– Пора! – вскричал Этельстан. – Вперед!
Воины, уже прощавшиеся с жизнью, воспрянули, увидев спасение, и весь строй западных саксов двинулся вперед завывающей массой.
Всадники гнали коней через ручей. Некоторые перепрыгивали овраг, другие перебирались. По меньшей мере две лошади упали, но атака продолжалась, и поверх нарастающего грохота копыт слышались крики наездников. Почти у всех кавалеристов Стеапы имелись копья, и, приближаясь к тыльной части «стены щитов» Анлафа, они опускали их.
А в строю норманнов воцарился хаос. Во время боя за «стену щитов» оттаскивают раненых, здесь слуги держат лошадей и рассредоточены лучники. И все эти люди, по крайней мере способные двигаться, бросились искать убежища в задней шеренге «стены». Шеренга эта развернулась и лихорадочно пыталась сплотиться, соединив щиты, но перепуганные беглецы вклинивались между воинами, моля о помощи, а потом всадники нанесли удар.
Лошади шарахаются от «стены щитов», но ищущие убежища расстроили стену, создав зазоры, поэтому кони не остановились. Они налетели с яростью ульфхеднар, пронзив строй в тех местах, где существовали прогалы, а копья крушили кольчуги и ребра; лошади вставали на дыбы, молотя копытами перепуганных людей. И «стена щитов» рассыпалась в страхе. Воины попросту бросились спасать свои жизни. Уэссекские конники откинули копья и взялись за мечи. Стеапа, ужасный в гневе, опустил громадный меч, разрубив противника до пояса. Убитый потащился за клинком, когда Стеапа повернул на север, преследуя бегущих врагов. Мы бросились в этот хаос. Противостоящая нам «стена щитов», прежде незыблемая, раскололась, и мы начали резню. Я подобрал брошенный каким-то норманном меч, потому что теперь, когда неприятель разбрелся, прошло время для близкого боя при помощи сакса – время побоища. Бегущие враги поворачивались к нам спиной и погибали быстро. Иные пытались дать отпор, но их сминали яростные преследователи. Самые счастливые из противников нашли коней и погнали к северу, по большей части следуя римской дорогой на Дингесмер. Кавалеристы Стеапы гнались за ними, а Этельстан кричал, требуя коня. Его телохранители, все в приметных алых плащах, садились на скакунов. Этельстан, по-прежнему со Вздохом Змея в руке, взобрался в седло и присоединился к погоне.
Скотты, находившиеся дальше всех от места, где всадники Стеапы рассеяли «стену щитов», дрогнули последними. Им потребовалось какое-то время, просто чтобы осознать происходящее. Увидев, как их союзники-язычники бегут, они тоже повернулись и стали отходить. Я высматривал Рэта с моим конем, потом сообразил, что мальчонка должен был пересечь мост прежде, чем воины Этельстана отступили за него. Я поглядел в сторону лагеря и позвал мальца, но без толку. Потом Вибрунд подвел мне гнедого жеребца.
– Господин, конь, видно, принадлежал кому-то из королевских дружинников, – сказал он. – И этот человек, скорее всего, погиб.
– Помоги мне сесть в седло!
Я погнал коня на север и, приблизившись к своим, окликнул Эгила. Тот обернулся и посмотрел на меня.
– Не присоединяйтесь к погоне! – прокричал я ему. – Оставайтесь здесь!
– Почему?!
– Вы норманны. Думаете, люди Этельстана определят разницу?
Я позвал Берга, младшего брата Эгила, и приказал ему отобрать двадцать христиан, чтобы сопровождать воинов Эгила, потом погнал дальше. Финан и мой сын хотели поехать со мной, но у них не было коней.
– Догоняйте! – бросил я им.
Взятый взаймы конь пробрался между груд мертвых тел, отмечающих место соприкосновения «стен щитов». Некоторые из них были мои люди. Я узнал Рорика с рассеченной глоткой – его лицо заливала кровь – и подумал, что обрек парня на смерть, отослав прочь от добычи. Беорнот, хороший боец, встретивший того, кто оказался лучше, лежал теперь на спине, с удивленным выражением на лице, его открытые глаза и рот облепили мухи. Я не мог понять, что убило его. Осви лежал бледный, с туго забинтованной ногой и силился улыбнуться. Через повязку проступала кровь.
– Будешь жить, – бросил я ему. – Я видал и похуже.
Наверняка есть и другие, много других, и точно также немало вдов и сирот осталось в стране Константина. Миновав зловонный гребень из тел, я пришпорил коня.
День клонился к вечеру, тени удлинялись, и это поразило меня. Мне бой показался коротким – коротким и устрашающим, – но, видимо, все же длился дольше, чем я предполагал. Тучи рассеялись, и солнце светило на трупы убитых во время погони. Воины грабили трупы, снимая кольчуги, искали монеты. Вскоре пожалуют вороны, чтобы попировать на поле битвы. Пустошь была усеяна мечами, копьями, секирами, луками, шлемами и бесчисленным множеством щитов, брошенных в отчаянной надежде спастись от преследователей. Впереди я видел всадников Стеапы. Они нагоняли беглецов, калечили их ударом копья и меча, а потом оставляли добивать нашим пехотинцам. На римской дороге я заметил знамя Этельстана, победоносного дракона с молнией, и поскакал туда. Я достиг невысокого холма, на котором сосредотачивалась армия Анлафа, и придержал коня, потому что глазам моим предстало поразительное зрелище. Широкую мелкую долину заполнили убегающие, а позади и среди них шагали наши не ведающие жалости дружины. То были волки среди овец. Я видел, как некоторые пытаются сдаться. Видел, как их убивают, и понимал, что люди Этельстана, пережившие страх почти неминуемого поражения, вымещают теперь зло в этой оргии истребления.
Оставаясь на возвышенности, я смотрел как зачарованный. Чувствовал облегчение и какую-то удивительную отстраненность, как будто это не моя битва. Это была победа Этельстана. Я коснулся груди, нащупав амулет, спрятанный под кольчугой из опасения быть принятым за врага-язычника. Вопреки магии креста Бенедетты я не рассчитывал, что уцелею. Когда враг выступил всей своей ордой с мечами и щитами, мной овладела обреченность. Однако вот он я, живой и невредимый, наблюдал за безжалостным истреблением. Мимо проковылял человек, успевший каким-то образом напиться. Он нес инкрустированный шлем и пустые ножны, украшенные серебряными нашлепками.
– Господин, мы их побили, – провозгласил он.
– Мы их побили, – согласился я и подумал про Альфреда. Вот так его мечта воплотилась в реальность. Мечта о Божьей стране, едином государстве всех саксов, и я понимал, что Нортумбрии больше не существует. Моя страна исчезла. Она стала частью Инглаланда, рожденного в хаосе убийства посреди залитой кровью долины.
– Господь сотворил великое чудо! – раздался голос. Обернувшись, я увидел скачущего ко мне епископа Оду. Он улыбался. – Бог даровал нам победу!
Он протянул мне руку, и я пожал ее левой рукой, потому как в правой сжимал позаимствованный меч.
– И на тебе крест, лорд! – с удовлетворением отметил прелат.
– Бенедетта дала мне его.
– Чтобы он защитил тебя?
– Так она сказала.
– И он защитил! Едем!
Он пришпорил коня, и я поехал следом, размышляя о том, что женская ворожба оберегала меня все эти годы.
Прежде чем день окончился, произошла еще одна, последняя схватка. Шотландские и норманнские предводители были верхом на быстрых конях и оторвались от погони, галопом ускакав к спасительным кораблям, но часть воинов осталась, чтобы задержать нас. Они образовали «стену щитов» на невысоком холме. Среди них я увидел Ингильмундра и сообразил, что эти люди – обитатели Вирхелума. Они получили эту землю, притворялись христианами, их женщины и дети до сих пор жили в вирхелумских усадьбах, и теперь эти норманны сражались за свои дома. Их было самое большее три сотни, построенные в две шеренги, щит к щиту. Они наверняка осознавали, что умрут, хотя, возможно, надеялись на помилование. Воины Этельстана собрались перед ними нестройной толпой численностью примерно в тысячу человек, и толпа эта прибывала с каждой минутой. Здесь были конники Стеапы на усталых лошадях, а также верховые телохранители Этельстана.
Ингильмундр вышел из «стены щитов» и направился к Этельстану, до сих пор сжимавшему Вздох Змея. Я видел, как ярл обращается к королю, но не слышал ни его слов, ни ответа Этельстана, но в следующий миг Ингильмундр преклонил колени в знак покорности. Он положил на землю меч, и это наверняка означало, что Этельстан даровал ему жизнь, поскольку ни один язычник не согласился бы принять смерть без оружия в руке. Ода пришел к тому же выводу.
– Король чересчур милостив, – с неодобрением произнес он.
Этельстан тронул коня, подведя его совсем близко к Ингильмундру. Король наклонился в седле и сказал что-то. Ингильмундр улыбнулся и кивнул. Потом Этельстан нанес удар. Вздох Змея взметнулся и упал стремительно и жестоко, и кровь обагрила шею ярла. А Этельстан рубил снова и снова. Его люди заорали и гурьбой бросились на норманнов. И опять раздался стук щитов и звон клинков, крики, но скоро все закончилось, и погоня устремилась дальше, оставив на невысоком холме полосу из тел убитых и умирающих.
К наступлению сумерек мы добрались до Дингесмера и увидели корабли, идущие на веслах к Мэрсу. Ушли почти все, но большинство из этих кораблей были пустыми. Оставленные охранять их команды вывели суда в море, избегая захвата, и таким образом обрекли сотни своих на гибель в мелких болотах. Кое-кто просил пощады, но воины Этельстана не давали ее, и вода среди камышей окрасилась кровью.
Финан и сын нашли меня и наблюдали вместе со мной.
– Вот все и закончилось, – произнес Финан, словно сам себе не веря.
– Закончилось, – согласился я. – Мы можем идти домой.
И меня обуяла вдруг тоска по Беббанбургу, по водному простору, длинной прибрежной полосе песка и свежему морском ветру.
Ко мне подъехал Этельстан. Вид у него был суровый. Кольчугу, коня и попону покрывали темные пятна крови.
– Славная работа, государь, – сказал я.
– Бог даровал нам победу, – проговорил он устало, что не удивительно, потому как едва ли кто-то другой больше сражался в «стене щитов» в тот день. Король опустил взгляд на Вздох Змея и криво усмехнулся. – Он хорошо послужил мне.
– Государь, это великий меч.
Он протянул мне клинок эфесом вперед.
– Лорд Утред, сегодня ты пируешь со мной.
– Как повелишь. – Я с благодарностью принял меч.
Я не мог сунуть его в ножны прежде, чем клинок почистят, поэтому бросил взятый на время меч и держал Вздох Змея в руке, пока мы возвращались по долгой дороге в сгущающихся сумерках. Женщины обыскивали убитых, приканчивая длинными ножами тех, кто еще подавал признаки жизни, чтобы потом ограбить тела. Первые костры пронизали наступающую темноту.
Все закончилось.

Эпилог

Я Утред, сын Утреда, тоже бывшего сыном Утреда, а отец его тоже звался Утредом, и все они были владетелями Беббанбурга. Таков и мой титул, хотя в эти дни в народе меня называют Владетелем Севера. Земли мои простираются от овеянных ветром берегов Северного моря до обращенного к Ирландии побережья, и хотя я стар, моя обязанность не давать скоттам проникать на юг. В страну, которую мы научились называть Инглаландом.
Я установил в Камбрии мир. Отрядил сына и Эгила покарать тех, кто сеял смуту. Они повесили несколько человек, пожгли усадьбы и роздали земли тем, кто сражался на пустоши в Вирхелуме. Большая часть Камбрии по-прежнему заселена данами и норманнами, но они живут в мире с саксами, их дети говорят по-саксонски, а некоторые поклоняются пригвожденному Богу христиан. Мы гордимся своим нортумбрийским происхождением, но все мы теперь жители Инглаланда. Его зазубренный меч висит в королевской резиденции в Винтанкестере, хотя мне не довелось съездить на юг и посмотреть на него. Государь проявил ко мне щедрость, вознаградив золотом и серебром, добытым на поле в Вирхелуме, где так много воинов обрели могилу.
Три дня спустя после битвы состоялся пир. Этельстан хотел устроить его в ночь после боя, но люди слишком устали, многие были ранены, и им требовался уход. Поэтому он выждал до тех пор, пока сможет собрать вождей в Сестере. На пиру угощали больше элем, чем яствами, а у той еды, что подавалась, вкус оставлял желать лучшего. Там были хлеб, ветчина и жаркое, сделанное, как я подозревал, из конины. Примерно сто двадцать человек собрались в большом зале Сестера после службы, которую епископ Ода провел в церкви. Арфист играл, но не пел, так как ни одно героическое сказание не сравнится с тем побоищем, которое мы пережили. Праздник назывался победным пиром, и, наверное, по праву, но пока эль не развязал людям языки, он больше напоминал тризну.
Этельстан произнес речь, в которой оплакал гибель двух олдерменов, Эльфина и Этельвина, а потом перешел к похвалам в адрес тех, кто сидел на скамьях. Он поднял здравицу в честь Стеапы, получившего удар копьем в щитовую руку, когда его всадники взламывали «стену щитов» Анлафа. Упомянул он и меня, поименовав военным вождем Инглаланда. Пирующие кричали.
Инглаланд! Помню, как я впервые услышал это название и счел его странным. Король Альфред мечтал об Инглаланде, и я рядом с ним прошел путь от болот Суморсэта до сражения с великой армией во главе с дедом Анлафа.
– Мы должны были погибнуть при Этандуне, – сказал мне как-то Альфред. – Но Бог был на нашей стороне. Инглаланд будет.
Я ему не поверил, но долгие годы сражался за эту мечту, не всегда по своей воле. Теперь внук Альфреда разгромил союз северян – и Инглаланд раскинулся от шотландских гор до южного моря.
– Бог передал нам эту страну, – провозгласил Этельстан в зале Сестера. – И Бог охранит ее.
Однако Этельстанов бог позволил Анлафу и Константину уйти живыми с побоища в Вирхелуме. Анлаф сидит в Дифлине и грозит вернуться. Возможно, так оно и случится, поскольку он молод, амбициозен и зол. Ходят слухи, что король шотландцев отрекся от престола и поселился в монастыре, а государством управляет теперь Индульф, его второй сын. Набеги за скотом через мою северную границу продолжаются, но их меньше, ведь, поймав налетчиков, мы убиваем их и приколачиваем головы к деревьям в назидание прочим.
Дракон и звезда не солгали. Беда нагрянула с севера, и дракон умер на вирхелумской пустоши. Домналл и Селлах погибли там. А еще Анлаф Сеннкайрех по прозвищу Плешивая Башка. Он был королем Глимрекра в Ирландии, и сражаться в Вирхелуме его заставил победитель, носивший одно с ним имя. Овейн из Страт-Клоты тоже пал среди своих чернощитников, зарубленный людьми Ситрика. Гиблеахан, король островов Судрейяр, был заколот копьем в спину, когда пытался сбежать. Поэты утверждают, что погибли семь королей, и, возможно, они правы, хотя часть из этих семи были просто вожди, величавшие себя королями.
У меня больше земель, чем у иных государей, однако я называю себя владетелем Беббанбурга, и это единственный титул, который мне нужен. Его я передам своему сыну, а он своему. Иногда я сижу на террасе снаружи главного дома и гляжу на мужчин и женщин, служащих мне. Потом устремляю взгляд к бескрайнему морю, к облакам, громоздящимся над горами в глубине страны, к стенам, которые сделал выше, и шепчу благодарность богам, так долго благоволившим мне.
Бенедетта сидит рядом, положив голову мне на плечо. Иногда она бросает взгляд на дом, построенный мною в северном углу крепости, и улыбается. Там живет моя жена. Этельстан настоял на браке. Иногда мне кажется, он сделал это смеха ради, и вот похожая на поросенка Элдрида стала моей супругой. Я думал, что Бенедетта разозлится, но ее это только позабавило.
– Бедное дитя, – заявила она, и с тех пор больше ее не замечала. Элдрида боится меня и еще сильнее боится Бенедетты. Она принесла мне в качестве приданого Камбрию, и таково было ее предназначение. Я стараюсь быть добрым с ней, но все, что ей нужно, – это молиться. Я построил для нее личную часовню, она привезла с собой в Беббанбург двух священников, и всякий раз, когда иду к Морским воротам, я слышу их молитвы. Элдрида говорит, что молится за меня. Возможно, поэтому я жив до сих пор.
Финан тоже жив, но теперь уже не так проворен. Как и я. Наверное, мы оба скоро умрем. Мой старый друг просит, чтобы его тело доставили в Ирландию и упокоили рядом с предками, и Эгил, который, будучи норманном, питает неутолимую страсть к морским путешествиям, обещает исполнить эту просьбу. Мое единственное желание – умереть с мечом в руке, так что я и Бенедетта делим ложе со Вздохом Змея. Похорони его со мной, говорю я сыну, и тот обещает, что меч отправится в Валгаллу вместе со мной. И в том огромном зале богов я встречусь с множеством тех, с кем прежде сражался, кого убил, и мы станем пировать и смотреть на срединный мир под нами. Наблюдать, как люди воюют, как некогда воевали мы. И так будет продолжаться до тех пор, пока мир не погрузится в хаос Рагнарёка.
И до того дня, когда придет мой черед отправиться в зал богов, я останусь в Беббанбурге. Я сражался за Беббанбург. Его украли у меня, я его вернул и буду защищать от любых посягательств. Иногда, сидя на террасе, я думаю: что, если и тысячу лет спустя крепость будет стоять, такая же неприступная, возвышаясь над морем и над сушей? Мне сдается, что она сохранится, пока не наступит Рагнарёк, и тогда море вскипит, земля содрогнется, а небо вспыхнет огнем – и все закончится.
Wyrd bið ful ãræd. 

Никогда прежде не случалось на этом острове такого побоища.
Англосаксонская хроника, год 938, о битве при Брунанбурге 

Историческая справка

Битва при Брунанбурге состоялась осенью 937 года. Этельстан, повелитель королевств Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии, разбил армию, возглавляемую Анлафом Гутфритсоном, королем Дифлина в Ирландии, и Константином Шотландским. К последним примкнули люди из Страт-Клоты, норманнские воины с островов, которые ныне называются Оркнейскими и Гебридскими, а также сочувствующие им скандинавы из Нортумбрии. Союзники потерпели поражение. Англосаксонская хроника в высокопарном стиле повествует о победе: «Никогда прежде не случалось на этом острове такого побоища». Много лет спустя это событие называли просто «великая битва».
Без сомнения, то была воистину Великая битва и одно из важнейших сражений, разыгравшихся на британской земле. Майкл Ливингстон, ведущий эксперт по Брунанбургу, отмечает в своей монографии «Брунанбург: досье», что «те, кто сражался и умирал на том поле, предначертали политическую карту будущего, остающуюся с нами до сего дня, и это позволяет рассматривать битву при Брунанбурге как одно из самых значительных сражений в долгой истории не только Англии, но и всех Британских островов… В один день, в одном месте была определена судьба страны».
Страной этой была Англия, и Брунанбург стал краеугольным камнем в ее основании. Когда история Утреда начиналась, существовали четыре саксонских государства: Уэссекс, Мерсия, Восточная Англия и Нортумбрия, и король Альфред мечтал объединить их все в одно. Чтобы достичь цели, ему требовалось победить захватчиков-данов, завладевших Нортумбрией, Восточной Англией и Северной Мерсией. Сын Альфреда Эдуард и его дочь Этельфлэд отвоевали Восточную Англию и Мерсию, но Нортумбрия упрямо отстаивала свою независимость и находилась под властью скандинавов. К северу от нее располагалась Шотландия, саксонское королевство Этельстана лежало к югу, и обе державы были заинтересованы в судьбе Нортумбрии. Этельстан хотел воплотить мечту деда о единой Англии, Константин опасался растущего могущества саксов, обещавшего только усилиться, если Нортумбрия станет частью Англии.
Демонстрация этой возросшей силы произошла в 927 году при Имонт-Бридж в Камбрии, где Этельстан потребовал от присутствующих Константина и правителей Нортумбрии признать себя его вассалами. Еще прежде он получил такую же клятву от Хивела Диведского. Этельстан величал себя теперь Monarchus Totius Brittaniae , а Гутфрита оставил на престоле Нортумбрии. Смерть последнего привела к тому, что его двоюродный брат Анлаф из Дифлина заявил права на нортумбрийский трон. Также она породила смуту, когда Константин усилил свое влияние в Нортумбрии, особенно в западной ее части, Камбрии. Эта смута вынудила Этельстана вторгнуться в Шотландию в 934 году. Войско и флот саксов дошли до северных пределов королевства Константина, но шотландцы, судя по всему, избегали решительных столкновений, предоставив Этельстану без помех грабить страну.
Таким образом, «северный вопрос» оказался приправлен ненавистью и унижением. Константин претерпел унижение дважды: при Имонт-Бридж, а затем от невозможности предотвратить вторжение Этельстана. Он был намерен уничтожить или по меньшей мере серьезно подорвать растущее могущество саксов и потому объединился с Анлафом. Когда союзники в 937 году вторглись во владения Этельстана, их намерением было отомстить саксам, а также возвести Анлафа на трон Нортумбрии, которой предназначалось стать буферным государством между Константином и его самыми опасными врагами. Эта попытка закончилась провалом при Брунанбурге, и саксы включили Нортумбрию в состав собственной страны, и так король Уэссекса стал королем Англии. Справедливым будет утверждение, что до этой битвы Англии не существовало. Когда же сумерки опустились на кровавое поле боя, она уже была.
Это безусловно делает Брунанбург важным сражением, но, как ни странно, оно оказалось забыто. Более того, веками никто даже не знал, где эта битва состоялась. Высказывались различные предположения о месте битвы – от Южной Шотландии до графства Дарем или Йоркшира. Предлагались оригинальные теории, по большей части основанные на топографических названиях и свидетельствах древних хроник, но никакой определенности не было. Сформировались две основные точки зрения. Согласно первой, битва произошла близ реки Хамбер (Хамбр) на восточном побережье Англии, другая склоняется к Уиррелу на западном побережье. В двенадцатом веке монах по имени Джон Вустерский написал исторический труд, где говорит, что Анлаф и Константин ввели флот в реку Хамбер. С тех самых пор это утверждение сбивало с толку исследователей. Анлаф действительно привел из Ирландии сильный флот, но сложно поверить, будто он прошел вокруг половины Британии до реки Хамбер, тогда как есть путь от Дублина до западного английского побережья, прямой и короткий. Чего не хватало для разрешения спора, так это каких-либо археологических свидетельств, но в последние несколько лет они были наконец предоставлены Уиррелским археологическим обществом. Эта группа изыскателей-добровольцев обнаружила артефакты и могильники, неопровержимо доказывающие, что битва при Брунанбурге состоялась на реке Уиррел. Самый простой способ найти поле боя следующий: если вы едете на север по шоссе М53, то побоище состоялось непосредственно к северо-западу от съезда № 4.
В различных рассказах о битве, написанных по большей части годы, а то и столетия спустя после события, упоминается про гибель некоего епископа накануне вечером. Смерть этого безымянного прелата приписывается лично Анлафу. Как якобы когда-то Альфред, он просочился в лагерь Этельстана в стремлении убить короля, но вместо этого наткнулся на епископа. В 937 году не существовало диоцеза в Честере, так что моя версия исключительно вымышленная, как и та, где епископ Ода позаимствовал меч Утреда в разгар битвы. Эта история тоже взята из хроник. Там говорится, что епископ сотворил чудо, снабдив Этельстана новым мечом вместо сломанного. Ода, сын захватчиков-датчан, с течением времени стал архиепископом Кентерберийским.
Было ли место битвы определено заранее и размечено жердями из орешника? У нас есть фрагмент документа, известного как «Сага об Эгиле», в котором Эгил Скаллагримрсон (норманн, сражавшийся, судя по всему, на стороне Этельстана) описывает, как поле было отмечено жердями из орешника и по общему согласию избрано место встречи враждующих армий. Идея кажется невероятной, но таков был обычай того времени, и я использовал его. Другие источники отмечают, что Этельстан с запозданием отреагировал на вторжение. Отсюда возникает вопрос, почему Константин и Анлаф не пошли дальше вглубь страны, после того как сосредоточили свои армии на Уирреле. Гипотеза о согласованном месте битвы дает на него ответ.
Битва при Брунанбурге стала краеугольным камнем возникновения Англии, хотя норманны не отреклись от своих притязаний. Этельстан умер в 940-м, всего три года спустя после великой победы. Анлаф вернулся в Англию и завладел троном Нортумбрии, а затем захватил территории в Северной Мерсии. Преемник Этельстана, король Эдмунд, в итоге изгнал его и восстановил Английское королевство, которое Этельстан создал благодаря победе под Брунанбургом.
История возникновения Англии известна довольно плохо, что мне кажется на удивление странным. Я получил хорошее образование, но как-то поверхностно знакомился с англосаксонским периодом, исключая упоминание про короля Альфреда, а затем более подробный рассказ о событиях 1066 года. А ведь Вильгельм Завоеватель, сам внук грабителя-викинга, захватил страну, на момент смерти Альфреда даже не существовавшую. Альфред, без сомнения, грезил о создании объединенного государства, но это его сын, его дочь и внук воплотили эту мечту в реальность. В 899 году, когда умер Альфред, даны по-прежнему хозяйничали в Нортумбрии, Восточной Англии и Северной Мерсии. Все еще существовали четыре королевства, и было чудом, что Уэссекс устоял перед натиском. В 878 году Альфред вынужден был прятаться, как беглец, в Сомерсетских болотах, и казалось неизбежным, что Уэссекс будет захвачен данами. Вместо этого в битве при Этандуне Альфред разбил Гутрума и начал отвоевывать территорию, которая пятьдесят девять лет спустя увидит побоище под Брунанбургом и объединение четырех саксонских королевств. Это воистину невероятная история.

Послесловие автора

Я безмерно благодарен Ховарду Мортимеру из Уиррелского археологического общества, показавшему мне множество находок, сделанных на месте битвы, и щедро организовавшему мне тур по Уиррелу. Его коллега Дейв Кейпенер передал мне письменный отчет о битве, которым я активно пользовался при создании своей вымышленной версии. Кэт Джармен, археолог из Бристольского университета, помогла с решением множества вопросов, и именно доктор Джармен идентифицировала нож, который был обнаружен на поле битвы и щедро передан мне в дар Уиррелским археологическим обществом. Я благодарен всем членам этого общества, предлагавшим совет и помощь, и прошу у них прощения за то, что я несколько упростил топографию поля боя в желании сделать ее более понятной. Также я благодарен Майклу Ливингстону, охотно делившемуся со мной своими мыслями, и особенно за то, что он напомнил мне о почтенном возрасте Беовульфа на момент его схватки с драконом!
«Повелитель войн» посвящен Александру Дреймону, актеру, воплотившему Утреда в телевизионном сериале, и в его лице я благодарю всех выдающихся артистов, продюсеров, режиссеров, сценаристов и техников, вложивших свой талант в экранизацию этих романов. Также хочу отметить удивительных людей из издательства «Харпер-Коллинз» и моего агента Энтони Гоффа. Превыше всего я благодарен моей жене Джуди, с присущими ей терпением и добросердечием четырнадцать лет выносившей «стены щитов» и смертоубийства. Всем вам я говорю спасибо!